Стихи о Санкт-Петербурге
*****
Холодные тучи над тёмной Невой,
Небес кромку трогает шпиль,
Застыли мосты над старинной рекой,
Закованной в медленный штиль.
Уютные яхты плывут неспеша,
Качается в волнах фрегат,
В лучах уходящих заря хороша,
Багрянцем расплёскан закат…
Петровское время и флота подъём,
Могучий и юный царь-град,
Изящный шедевр, всё, что нужно при нём,
Достойный похвал и наград.
Свинцовые воды секреты хранят,
Батальные, страшные дни,
Смятенье земли в очаге Октября,
«Авроры» залп помнят они.
Блокада, разруха и тяжесть войны,
Голодный и нищий народ,
Но улицы каждому сердцу важны,
Не сгинет, в огне не умрёт.
Промчалось так много, но всё же он жив,
Великий и гордый герой,
По-прежнему статен и дерзко красив,
Душою всегда молодой.
*****
Петербург
Город стильный, европейский, город дворянин,
Город, льющий к самым крышам рек ультрамарин,
По каналам и заливу мчатся паруса,
Улетает крик туристов прямо в небеса.
Город смелых небоскрёбов, разводных мостов,
Парков древних и музеев, питерских котов.
Город памятной блокады, истинный герой,
Шпили замков дарят солнцу лучик золотой.
Разве есть ещё похожий город на Земле?
Город с белыми ночами, ливнем в декабре.
Самый лучший и красивый, Родина творцов,
Площадей, дворов-колодцев, сказочных дворцов.
Утром выбросят фонтаны брызги хрусталя,
И о «грусти налетевшей» пропоёт струя.
Город свежестью умытый глянет в облака,
Подмигнёт ему оттуда дальняя звезда.
И на целом белом свете вёсен нет и зим,
Нет стихов, и нет поэтов, нет таких картин.
Нет театров, нет эстрады, зелени садов,
Нет туманов и «Авроры», западных ветров.
Город, льющий к самым крышам рек ультрамарин,
Город стильный, европейский, город дворянин,
И на целом белом свете вёсен нет и зим,
Нет стихов, и нет поэтов, нет таких картин.
В сердце ты один!
И на целом белом свете вёсен нет и зим,
Нет стихов, и нет поэтов, нет таких картин.
В сердце ты один!
И на целом белом свете вёсен нет и зим,
Нет стихов, и нет поэтов, нет таких картин.
*****
872 дня
Вы дорожили каждой пайкой,
Каждой крошкой хлеба,
Ещё дороже вы ценили жизнь.
Отцы и братья воевали в небе,
В окопах мёрзли, в танках – на врага,
А вы в тринадцать, в десять – на заводах
Стояли от звонка и до звонка.
Тонки́ и бле́дны, вы рвались на крыши,
Чтоб «зажигалки» сбросить – дом спасти.
От голода и холода, не выжив,
Вам не было… мешает боль сказать… пяти…
Мешает горечь, слёзы, боль утраты
И… ненависть. Да, ненависть к врагу,
Любовь к советскому, родному Ленинграду!
Вы выстояли! Как? Известно Богу одному…
Вы не сломались, не сгорев в измене,
В сомнениях… Стояли до конца!
Ведь с вами был ваш город, с вами – Ленин,
И имя града согревало вам сердца.
Вы с нами! Живы, одолев блокаду,
Вы живы вечно, в памяти навек!
Поклон вам низкий, вам и Ленинграду!
Поклон тебе, блокадный человек!
Крах человечности
В кабинете было холодно, Клим подошел к окну и дотронулся до батареи, так и есть – еле теплая. Он посмотрел на соседний стол с кипой толстых скоросшивателей.
— Опять Серега опаздывает, это уже вошло в систему, — недовольно подумал Измайлов.
На его столе дел было не меньше, но порядка все-таки побольше. С Сергеем Зайцевым они были ровесниками, но напарник всегда посмеивался над педантичностью Клима и недовольством зайцевской безалаберностью, поэтому частенько называл его дедом. Дверь по-хозяйски распахнулась.
— Здоро́во, Измайлов! – небрежно бросил начальник, по пути ослабляя узел галстука на рубашке.
— Здравия желаю, товарищ… — вытянулся по струнке Клим.
Поморщившись, шеф отмахнулся, призывая подчиненного сесть.
— Что, как обычно? – полковник кивнул на стол Зайцева. – Уволю к чертовой матери!
— Работать и так некому, — намекнул сыщик.
— Ладно… Ты мне лучше скажи, что у тебя с делом о наезде?
— Я бы сказал об убийстве… — возразил Клим.
— Ты не знаешь чей это сын?! – от гнева покраснел начальник.
— Угон транспортного средства, вождение без прав в алкогольном опьянении, в результате чего погибла пожилая женщина.
— Клим, — уже спокойнее проговорил шеф и тронул его за руку, — ну ты пойми… Молодой пацан, несовершеннолетний еще. Мать умерла, когда он еще под стол пешком ходил, отец вечно занят, сам понимаешь, няньки воспитывали, а тут еще с картами связался… Неужели тебе не жалко его?
— А женщину? – сузил глаза Измайлов.
— Да, жаль, но сам говоришь – пожилая, а у мальчишки вся жизнь впереди. Кстати, надо казино это подпольное тряхануть – родитель слезно умолял! Короче, давай, закрывай дело и берись за это доморощенное казино, — начальник покровительственно похлопал сыщика по плечу.
Промучившись всю ночь в коротком беспокойном сне, Измайлов сидел в кабинете, подперев голову и тупо уставившись на стол Зайцева. Напарник сегодня на удивление рано появился на работе, очевидно, накануне получил хорошую взбучку от начальства. Рыжий Серега ввалился в кабинет, неся вместе со своей огненной медью лучи горячего летнего солнца.
— Спишь?! – просиял на все тридцать два крепких, сверкающих белизной зуба Зайцев, одновременно заражая полыхающей энергией всех и вся, что даже Измайлов улыбнулся, хотя сам не понимал чему, и вкратце обрисовал ситуацию с делом, которое шеф настойчиво требовал ему закрыть.
— Даа, ситуация, — покачал головой Серега, — и не знаю, что тебе посоветовать… Даже если ты пойдешь против, то что будешь иметь? Увольнение и все равно прекращение дела, потому что найдется кто-нибудь другой, который пойдет на сделку с совестью, особенно за приличное вознаграждение. А если нет…
Дверь кабинета резко распахнулась, впуская внутрь начальника отдела, прервавшего душещипательную беседу своих подчиненных.
— Что, Измайлов, надеюсь, сегодня дело будет сдано, — и не дожидаясь ответа Клима, вышел.
— Не решился отказать? — хмыкнул Зайцев и беззаботно покинул свое рабочее место.
Измайлов остался один. В кабинете снова стало тихо, только старые батареи глухо щелкали, еле гоняя внутри себя воду. Он медленно провел рукой по папке с делом, будто пытаясь нащупать на ее поверхности ответ. Справедливость…
Сколько раз он произносил это слово на допросах, в протоколах, и, может быть, даже в отчетах перед руководством. Но что оно значило на самом деле? Закон? Совесть? Или всего лишь удобную формулировку для тех, кто сильнее, или тех, кто хочет оправдать этим словом удовлетворение своей жестокости по отношению к другим?
Сама жизнь давала ему очевидно простой путь: закрыть глаза, сохранить место, не идти против системы. В конце концов, если не он – это сделает кто-то другой и, возможно, даже быстрее. Без лишних вопросов и бессонных ночей в раздумьях.
Но была и другая сторона – женщина, которая не вернется домой. Не просто женщина, а в этой ситуации, учитывая холодность окружающих Клима коллег, олицетворение умирающей в людях человечности. Остались лишь пустая квартира, оборванная жизнь, чье-то невысказанное признание или прощение. И парень, который должен был понять, что за поступки нужно отвечать. Не из мести – ради смысла. Ради того, чтобы общество не поощряло безнаказанности.
Справедливо ли жертвовать собой ради принципа, если результат все равно будет тем же? Или справедливость начинается именно с отказа от удобных компромиссов?
Клим лишь посмотрел в окно. Серый жестокий город жил своей обычной жизнью, не зная о его сомнениях. Измайлов взял папку в руки и впервые за долгое время понял: самый трудный приговор – тот, который человек выносит сам себе.
Истории для внучки. Не вылюбить до дна
Бабушка неожиданно замолчала, немного пожевала губами и, аккуратно сложив их бантиком, вкусно, по-особому сладко, причмокнула. Лера внимательно посмотрела на неё, однако попросить продолжить рассказ не решилась, боясь спутать интересный сюжет, но втайне девочка надеялась, что бабушка лишь ненадолго остановилась и скоро продолжит своё повествование. А та с некоторым разочарованием взглянула на свои натруженные руки, усталыми птицами, расположившимися на её чистеньком фартучке, а потом посмотрела вдаль за окно, где вольно раскинулся снежный простор. Круглый кухонный стол был залит тёплым оранжевым светом старинного абажура, кокетливые чашки забыто стояли на льняной узорной скатерти, обидчиво храня в себе остатки ароматного, но уже остывшего чая.
— Вот ведь, не руки, а страх один, — тронула свои скукоженные пальцы Пелагея Никитична, — а всё от работы непомерной… Как вспомнишь, жизнь какую прошла! А смолоду ведь и знать не знала, и ведать не ведала, что испытать придётся. А ведь как я у отца с матерью жила, точно, как в стихе – птичка божия не знала ни заботы, ни труда… Даа, — старушка снова глянула на улицу и неожиданно сменила тему. — Зима! Любишь зиму-то?
Бабушкин взгляд метнулся в сторону внучки – девочка замерла и, боясь пропустить продолжение истории, просто быстро кивнула в ответ.
— Зимой здо́рово! – не смогла сдержать своего восторга по поводу любимого времени года Лера.
— Ну к родимцу! – в отчаянии махнула рукой бабушка. – Щас и снега-то столько нету, как ране! Вот бывалоча снегу как навалит – под самые крыши, дверь иной раз утром не открыть! А морозы какие были: птичка на лету падала – замерзала. Но хоть и суровые зимы были, а любили мы их, ребяты! Дети ж были, нам что? Знай веселись, да радуйся! А вот у взрослых работы было всегда, к холодам готовились заранее: мужики дерева рубили, сыновья с ними в лес ходили, потом помогали в деревню дрова доставлять, сразу старались побольше навозить, чтоб на всю зиму хватило. Бабам тоже работы доставало: как скотину забьют – всё расплантовать надо: куда какое мясо; с осени ещё овощи с огорода засолить, грибы-ягоды насушить, но это девки подмогали, да ма́лые, что поме́не были, те, что в лес за этими самыми грибами-ягодами и ходили. А вечерами варежки вязали, носки, шарфы, тулупы шили, рубахи. Хоть тяжело было, но и радости хватало, весело́ было – находили время для развлечений. Накатаемся с ребятами на горках, а потом сядем все у печки и песни поём, сказки сказываем. Праздники опять же: и Рожество, и Святки…
Пелагея Никитична перевела взгляд на внучку, и по Лере полыхнуло голубое сияние родного любимого взгляда.
*****
В высоком морозном небе, окружённая россыпью мелких придворных звёзд, висела холодная белая луна и лениво рассеивала скупой, едва заметный свет, на уснувшую промёрзлую землю.
Никита Андреевич Кириллов остановил разгорячённого от быстрого бега коня и спрыгнул у ворот. Распахнув их, он вошёл в тщательно расчищенный сыновьями двор. Закрыв хлев, хозяин остановился посреди своего добротного хозяйства и, сдвинув на макушку шапку, задрал вверх голову. Несмотря на то, что зима была непростым временем, временем забот и испытаний, он любил это особенное, волшебное время года, когда всё, вот как сейчас, погружалось в тишину и покой, а чёрная и будто неряшливая после осени родимая земелюшка укрывалась белоснежной пушистой шалью.
Кириллов постоял ещё немного и, с наслаждением вдохнув прозрачный и чистый морозный воздух, вошёл в тёплый, дразнящий ароматом хлеба дом, его дом, защищающий от шума, дел, суеты будней; дом, где царил мир, лад, где его окружали любовь, покой, забота и смех детей.
— Вот оно счастье! – подумал он, от порога заметив супругу, спешащую ему навстречу.
— Здравствай, Никитушка! – тихо улыбнулась ему женщина. – Озяб? Холодно́ как на воле сегодня! Раздевайся, я щас быстренько на стол соберу.
Хозяин прошёл в горницу и, ненадолго остановившись перед тускло светящейся лампадкой, наскоро перекрестил лоб.
— Не колготись, Танюша, — ласково произнёс он и тронул за плечо жену, — молока поем и бу́дя.
— Как же так? – удивлённо посмотрела на него женщина, отрезая на груди ломоть душистого ноздреватого хлеба. – Как же, не хочу?! Цельный день бегаешь, день-деньской, умаялся поди?!
— Барин сегодня расщедрился – накормил от пуза: сама знаешь, на столе-то у него и стерлядка, и икорочка, и мясо. Даа, он и ребятам нашим гостинчиков передал, — Никита Андреевич вытащил из-за пазухи кулёк и, положив его на край стола, показал супруге сахарные печатные пряники.
— Батенька! – раздалось откуда-то от полатей и перед родителями предстала юная русоволосая красавица со следами-оспинками на милом лице. Девушка бросилась в объятия отца.
— Любушка моя, — ласково произнёс Никита Андреевич и, улыбнувшись, чмокнул её в висок.
— Любимица отцова, — пряча улыбку с шутливой укоризной посмотрела на дочь Татьяна Филипповна, — спать иди, вон все спят уже, а то завтра мне подмогнуть надо: и напрясть, и наткать, и еды наготовить…
Пелагея, не смея перечить матери, послушно направилась в сторону печи, Кириллов проводил дочь взглядом и уселся на лавку: «Строга ты к ней, Татьяна! Пелагеюшка и так умница, да и Натальюшка тоже – вон какая чистота в избе! Даа, хорошие дочери у нас выросли, глядишь скоро выпорхнут из родного гнезда». Татьяна вмиг погрустнела и налила мужу в миску молока. Тот взял краюху хлеба, деревянную ложку и с аппетитом из неё отхлебнул.
За долгую зимнюю ночь мороз немного отпустил, уступив очередь вьюжной метели. На ветвях деревьев, словно кружева искусной рукодельницы, повис иней. Всё вокруг блестело мириадами снежных бриллиантов. Снег усы́пал крыши и теперь уютно лежал на них, словно защищая жителей от любых напастей. За оградой раскинулась нетронутая следами таинственная белоснежная гладь.
Ещё немного и побегут, протаптывая дорожки торопливые шаги работающего люда, которому особо и некогда любоваться великолепием зимней сказки, гармонии природы, ведь ему нужно думать о хлебе насущном, вот поэтому он и встаёт затемно, накалывает дрова для печей, которые потом весело гудят, наполняя дома теплом, ароматом пирогов и картошки; а сам трудовой народ уже мечтает о наступлении весны, тепла и об уходе злых морозов, хотя с оттепелью придут новые заботы – работы в полях и огородах.
И только ребятня пока беззаботно спит под тёплыми одеялами, но вскоре разбуженная дразнящими запахами еды, обрадуется, глянув за окно, и по-быстрому поев, побежит на улицу лепить снеговиков, с воплями мчаться с крутых горок, кататься на скользкой замёрзшей речке. Их крики, смех, визги перекликаются с перестуком дятла в лесу, с беспечной трескотнёй сорок. А вот молодёжь может предаться досугу только ближе к вечеру – у них, как и у старшего поколения, дел невпроворот. И тогда, как младшие катались на салазках, лыжах и коньках, играли в снежки, девушки и юноши были заняты делами, помогали взрослым, и им так же было не до заснеженных пейзажей и красоты зимнего леса.
Но зато долгими зимними вечерами собирались всей семьёй, пели песни, играли, девушки гадали, молодёжь ходила друг к другу в гости, устраивала посиделки. Именно в такие зимние вечера, под завывание вьюги, задушевные разговоры в кругу близких казались особо ценными, а бабушкина сказка, иногда слышанная сотни раз согревала сердца не только её маленьких внучат, но и неоднократно битого жизнью, огрубевшего душой, немногословного, но очень доброго и мягкого, хозяина дома.
Кириллов вышел на улицу, там только-только забрезжил рассвет. Огромная жёлтая луна, круглая и ноздреватая, словно ароматный блин его милой Танюши, лениво висела над самой головой Никиты Андреевича, роняя в снег тускловатый рассеянный свет.
— Гневная ты какая нонче, — с укором коротко бросил ей управляющий и прошёл в сторону сарая.
Под его ногами морозно и весело заскрипел матовый снежок, дружелюбно «заговорил» с человеком, будто пытаясь задобрить того, в отличие от молчаливого ночного светила.
Кириллов посмотрел на ожидавшие своего часа сани с расторащенными оглоблями, а потом подошёл к рыженькой лошадке и нежно потрепал её по вылощенной морде: «Ну что, милая, застоялась? Ничего, щас запрягу и поедем!» Услышав ободряющее обещание своего хозяина, соскучившаяся по резвому бегу кобылка ласково фыркнула в ответ и в нетерпении стукнула об пол копытом.
Перед тем как усесться в повозку, Никита Андреевич ещё раз оглянулся на единственное горящее в доме и за ночь разрисованное морозом окно, но не сумел в него увидеть, как жена на прощанье робко и неловко, будто в первый раз, стеснительно махнула ему вслед и незаметно, благословляя, перекрестила. Кириллов несильно тронул поводья, повелевая лошадке ехать.
Проводив мужа, Татьяна подбросила в печь поленцев и принялась за свои обычные, ежедневные бабские дела. Бесшумно и мягко передвигаясь по тёплому ухоженному дому, она думала о том, как повезло ей с супругом: какой он у неё хозяйственный и заботливый, какие от него родились красивые и умные дети. Она поставила на стол закипевший самовар и пошла звать детей к завтраку.
— Как вкусно всё, маменька, благодарствую! – выгребая из миски остатки каши, произнёс Алёша. – Счастливые мы, что у нас отец с матерью есть, а вот у Дениса…
Парень глубоко вздохнул и замолчал, не окончив начатую фразу.
— А что ему-то, Денису?! – непонимающе хмыкнул Кузьма, брат-близнец Алексея. – Сам уж взрослый мужик, на кой ему мамка?!
— Матушка, сынок, — тихо вмешалась в сыновний разговор Татьяна, — любому нужна, хоть стар он, хоть млад. А Дениса и впрямь жалко, сирота! А парень какой славный! Вот бы нашим девчатам такого мужа!
Наталья и Пелагея незаметно переглянулись между собой и, потупив взоры, слегка порозовели.
*****
Денис Широков оббил от снега поношенные валенки и вошёл в сенцы. Сняв заскорузлые рукавицы, он засунул их в карман кургузенького тулупа и подышал на свои покрасневшие пальцы, которые успели застыть от работы на утреннем морозе. Хоть парень и замёрз, но ему очень не хотелось заходить в тёплую, протопленную избу, в которой изо всех углов и щелей тянуло могильным холодом.
Денис был круглым сиротой, и сколько себя помнил – жил без родителей, когда те померли – одному Богу известно. Других родных у него не было и поэтому вырастили паренька всей деревней. Но больше жил он у одинокой, как и он сам, тётки Аксиньи, жили небогато, но ладно. Денис много работал, управлялся с нехитрым хозяйством проворно, а тётка кормила и, как могла, ухаживала за сиротинушкой. Но вот уже лет пять, как и её не стало, а в наследство парню остался полуразвалившийся домишко, который он тут же принялся доводить до ума, поскольку раньше хозяйка ничего менять не велела. А так как годков Денису было уже немало, надумал он жениться, а для этого в первую очередь нужно было хорошую избу, чтобы было куда молодую хозяйку привести. Зарабатывал парень тем, что батрачил на чужих людей. А люди, как известно всё разные: есть душевные, а есть и такие, как Жилинов Федот, зажиточный полуслепой дед, алчный, до безумия скупой, старикашка, у которого он только что чистил от снега двор.
Федот был вдовцом уже лет пять, и прислуживала ему крепкая молодая девка Авдотья, хлопотавшая сейчас по дому. Она лебёдушкой скользила по горнице в долгополой юбке, ухаживая за старым хозяином. Щёки её раскраснелись от горячей печи и нехитрой работы.
Шумно допив чай, старик, кряхтя поднялся из-за стола, и велел ей подать кипятка и Денису. Девица кивнула и, озорно улыбнувшись парню, прищурясь, поглядела на него синими, как васильки, очами. Несмотря на свой нелепый, до пят, сарафан и повязанный по самые брови платок, она была удивительно хороша собой и, зная это, умело пользовалась сим фактом. Денис бросил на неё быстрый взгляд и тут же потупил его. Авдотья полила парню на руки воды и подала чистый домотканый рушник.
— Киселёк молочный сварила, будешь, Денечка? Поешь! – приглушив голос, чтобы не услышал хозяин, в самое ухо работнику шепнула молодуха.
И тут же, пока не видит дед, бесшумно метнулась к печи.
Дуняшка, как все её называли, поднесла Денису угощение, а сама украдкой и с лёгкой усмешкой поглядывала на парня. Парень же всё время старался избегать дерзкого взгляда Авдотьи. А она не понимала. Чем она не хороша? Какого рожна надо этому Дениске? Дуня знала, что нравится многим ребятам, но ей нужен был только он, её Денис!
*****
Между тем, прошла зима, промчалась весна и наступила особая пора – пора, наполненная ярким буйством цветущих лугов, ароматами зелёных лощин и радостями жарких летних дней.
Ранним утром, едва рассеялся туман, Денис шёл по мягко стелющейся изумрудной траве и с удовольствием прислушивался к просыпающимся голосам природы. Лучи солнца лились сквозь густую крону деревьев, нежно лаская макушку парня. Он шёл к своему дому.
Ближе к полудню, когда жара достигла пика, появился Тихон – закадычный друг Дениса.
— Ох и пекло нонче, Денька! Здоро́во! – весело воскликнул приятель, снимая картуз и отирая рукавом со лба пот.
— Так ты бы не спал до обеда, а пораньше пришёл, так и не запарился б, — недовольно ответил Денис.
Но друг начал оправдываться и уверять, что он давным-давно встал, да только батька надавал дел, что вырваться было невмочь.
А солнце уже нещадно грело, так и хотелось спрятаться где-нибудь в тени. Было душно и тихо. Мертвенное молчание лишь нарушало редкое жужжание назойливых насекомых, да еле слышные возгласы занятых повседневными делами людей.
Денис наслаждался ароматом свежескошенной травы, запахом цветов, доносившимся с полей, и думал о том, что лето промчится очень быстро, а у него ещё уйма работы с ремонтом дома.
Из-за покосившейся изгороди раздался визгливый крик соседки Клавдии, вырывая Дениса из его думок. Тётка громко отчитывала своего сынишку за то, что тот, не спросясь, убежал купаться. Мальчишка, только что прибежавший с речки, где он вместе с остальными сорванцами устраивал весёлые, беззаботные игры и заплывы, сейчас громко выл от мамкиных оплеух и воплей.
— Вот же вздорная баба! — оторвавшись на миг от плотницкой работы, воскликнул Тихон и посмотрел на друга. – Такую тишину нарушила. Не приведи Господь такую жёнку, да День?
Денис, вырвавшись из полона умиротворения, выразительно посмотрел на товарища и поинтересовался, а какую бы жену хотел тот. Друг признался, что ему очень нравится Авдотья, но она совсем не обращает на него внимания. Широков про себя хмыкнул, но промолчал, вспомнив многозначительные взгляды Федотовой прислуги.
*****
Лера была настолько увлечена бабушкиным рассказом, что даже не заметила, как та замолчала. Внучка погрузилась в мир деревенского лета. Она чувствовала живость природы того, давнего, времени; думала о людях, живших тогда. Лера сама ощутила себя частью тех тёплых светлых дней, и от этого ей было очень легко и радостно на душе. Девочке начинало казаться, что наступил вечер, и деревня, словно потихоньку стала оживать: Лера слышала стрекот кузнечиков, тягучее мычание и размеренное цоканье копыт коров, которых гнали домой с пастбища; видела потрясающе ровный закат, окрасивший всё небо в сиреневые, красные, розовые и золотые цвета. Все склоны, дорожки – всё было озарено этим волшебным сиянием. Девочка даже слышала, как разговаривали между собой деревенские жители – их смех и усталые вздохи. Она подумала, что как, наверное, там было красиво и незабываемо ночью: голоса птиц, шум леса, плеск речных волн… И, конечно же, звёзды! Ведь они, наверняка, восторгали своей красой: яркие, манящие, во все времена, безудержно влекущие к себе людей!
Лера тоже невольно вздохнула и внимательно посмотрела на бабушку. Пелагея Никитична оторвала взгляд от зимнего пейзажа и подслеповато глянула на внучку.
— Что, милая, так тяжко-то?
— Бабушк, а дальше? – потребовала продолжения рассказа девочка. – Дедушка увидел тебя, влюбился и замуж позвал?
— Замуж позвал? – эхом отозвалась бабушка. – Как они дом с Тихоном-то отстроили, так и решились к отцу мому сватов засылать, но не ко мне, а к Наталье, сестре моей. Меня-то он и вовсе не знал, да и Наташку так… Гулять не гулял, кады ему было? Батрачил бедняга всё! Но прийти пришли. Наталья знала, но особо рада не была – ей Фролка нравился. Ну вот, пришли сваты, а мы стол накрывали, я, значится, матери помогаю. И только Тишка собрался имя нареченной назвать, как Денис останавливает его и говорит: «Пелагея». Все так и обомлели. И я тоже. Кто ж знал, что он такое удумает…
— А дальше? – нетерпеливо выпалила Лера.
— Что ты всё? Дальше да дальше, — рассеянно проговорила старушка, — а дальше обвенчались.
Она ненадолго задумалась, опомнилась, потому что внучка задала очередной вопрос по поводу того, как же отреагировала её сестра.
Пелагея Никитична вспомнила, что Наталья тоже вскоре вышла замуж по любви за своего Фрола, а красавица Авдотья, отказав Тихону, связала свою судьбу с любимым парнем, который потом спился – он и смолоду ни одного веселья, ни одной гулянки пропускал. «Точное гаданье-то было, — подумала она, — ведь ей бутылки привиделись, а товарке её – голышики, она и родила человек десять ребят-то».
— А Тихон? – тихо предложила продолжить повествование внучка.
— Он тоже девку хорошую взял, не то, что Дунька. И жили хорошо, ладно, как и мы с Денисом, в любви, — грустно ответила бабушка.
— А какой он был Денис, расскажи, — попросила Лера.
— Хороший, вот как папа твой. Заботливый, меня чуть не на руках носил, пылинки с меня сдувал, работу тяжёлую не давал делать – всё сам: и в огороде, и во дворе… Говорил, что мне по дому, да с ребятами забот хватает. Вот ведь как бывает, смолоду счастье, а потом словно сглазили, — Пелагея Никитична вздохнула, — как в воду канул милый мой. А тут война ещё: и жгли нас, и стреляли, и вешали… Есть нечего, крыши нет, с неба льёт, заткнёшь, как сможешь, по-бабски – и то хорошо. А вот ещё вспомнила, спрашиваешь, какой дед был. Честный очень! Батрачил же на этого куркуля Федота, а тот ведь, как крот, слепой был. Красная армия как пришла – так он тикать удумал, а как же драпать, не с пустыми же руками? А он, оказывается, как революция началась, в землю кубышку припрятал с богатством своим: там и монеты царские, и золото, и каменья драгоценные. И велел он Денису выкопать горшок этот. Так Денюшка взял лопату и пошёл, куда сквалыга этот показал. И не ошибся слепец – шагами всё вымерял. А Денис нашёл тайник и отдал, а Жилин от жадности трясётся весь, шипит: «Не украл ли ты чего себе?»
Потом Тишка Дениса спрашивал, неужели и впрямь не заныкал хоть мелочишку какую, дед всё равно слепой был, в карман положил бы, тот и не заметил бы. А тот удивился, что как же можно чужое взять. Вот так-то милая. А потом пропал он на войне – ни слуху ни духу, и только потом, через много лет, похоронка пришла. А я, хоть и сватались ко мне (и мужуки хорошие были, славные), не могла его забыть и предать память его не могла, поэтому решила, что лучше Денюшки мово никого не будет, да и отца ро́дного ребятам нашим никто не сможет заменить.
— Счастливая ты бабушка, ведь у тебя настоящая любовь была, такая…
Девочка на минуту задумалась, а бабушка внимательно посмотрела на неё, улыбнулась и тихонько добавила: «Такая, что и не вылюбить её до дна» …
Осенние мотивы
Запах осени, как и весны,
Примечателен, хоть и другой он,
Отчего мы в него влюблены
И в укромные парков покои?
Чуть пожухлая зелень травы
Прошуршит нам интимно и сладко,
Отчего мы в тебя влюблены,
Златовласых печалей загадка?
Отчего душу трогает грусть,
Увядание пламенных листьев?
Не торопится холод к нам пусть,
Не тревожат унылые мысли.
Не спешит пусть занудливый дождь
Поливать у домов тротуары,
Серебро не меняют на грош,
Бодрость жизни на тихую старость,
На преклонный, спокойный уют,
На тепло в мягком, замшевом кресле,
Эти дни, как и всё, пусть пройдут,
Но оставят след тёплый на сердце.
***
Уныло дождь стучит по одиноким крышам.
Склонившись над кроваткой, я укрываю дочь.
Мелодию небес с малышкой моей слышим,
Поёт нам колыбельную. В городе – ночь.
Погашен в окнах свет, лишь моему не спится.
Звонок, разрезав тишину, сказал, что ты идёшь.
И улыбнувшись мило, я распахну ресницы,
Спешу к тебе навстречу. В городе – дождь!
Из темноты шагнёшь, протянешь ко мне руки.
По комнате метнётся взволнованная просинь.
Своей щекой, коснувшись, прогонишь боль разлуки,
В глаза мои посмотришь. В городе – осень!
Полночный свет луны бросает в окна тень,
Сквозняк меж нами и общенья голод,
С рассветом вновь наступит новый день.
Непонимание растёт. В городе – холод!
В прозрачном воздухе, кружась, упали листья.
И уж рукой подать до следующей зимы.
Раздался голос твой, как одинокий выстрел.
И будущего нет. В городе – мы!
Рубцовская осень
Я люблю Вологодские ночи
И прогулки при сонной луне,
Дни, что стали однажды короче,
Те стихи, что читаешь ты мне.
В них Рубцовские строчки про осень,
Про мороз и про пристальный взгляд,
Русский Север, что дорог мне очень,
Неба синь, что люблю без огляд.
Палисада резного ажуры,
Раскалённые крыши в июль,
Крепкий чай под большим абажуром,
Ветерок, колыхающий тюль.
Всё родно, по-сердечному мило:
Каждый домик, тропинка, река…
Здесь безумно бываю счастливой!
Нет милей и родней городка!
***
Грусть стучится в окошко упрямо,
Не желая меня покидать,
Словно в юности строгая мама,
Не дающая поздно гулять.
Оставляет меня в одиночку,
Говоря, что моё уж прошло,
Есть у сына семья и у дочки,
Ну, а дождик всё бьётся в стекло.
Слёзы выплакав, осень примерю,
Вёсны с летом, увы, далеко,
Промелькнула мечта, как потеря,
И от этого так нелегко.
Вздох колышет прозрачный листочек,
Небо синью обрадует взгляд,
Только в жизни над «I» нету точек,
Как дороги в ней нету назад.
Буреломы, овраги, преграды,
Ох, устала уже от борьбы,
И хочу долгожданной награды
Заплутавшей в проулках судьбы.
***
Жёлтая берёза, красная осина.
Увяданье лета грустно и красиво.
Зайчик пробегает золотой по веткам,
Исчезая в полдень сказкой незаметной.
Туча распахнула крылья, словно птица.
Дождь, срывая листья, бойко веселится.
Ветер собирает паутинки в поле,
Резвый и счастливый, сентябрём довольный.
У реки прохлада дарит запах мяты,
Замирает сердце сладко и приятно.
Радуется солнце тихо и печально,
Зажигая в небе огонёк прощальный.
Журавли скучают перелётным клином,
Оглашая рощу песней негасимой.
Время расставанья с тёплыми деньками.
Тень в лесу душистом радует грибами.
Синие туманы засыпают в чаще.
По траве засохшей жук скользит блестящий.
Строгие сороки раскричались дерзко.
Осень примеряет платьице невесты.
***
Жёлтые пряди в зелёной причёске,
Как седина на преклонных висках,
Осень у жизни, сникли берёзки,
Смолк поцелуй на печальных губах.
Мудрость несут утомлённые руки,
Взгляд чуть уставший, ласкает любя,
В парке застыли прощальные звуки,
Лето, как детство, в ушедших краях.
Небо свинцовей, колышется ветер,
Лёгкой хитринкой лучатся глаза,
Только всё чаще в холодном рассвете
В их уголках замерзает слеза.
Синий туман проплывает по крышам,
Город, уснувший в безмолвной поре,
Даль горизонта торопится выше,
Медленный кружит листок в сентябре.
Скоро ворвётся огонь листопада,
Снежной метелью зима заметёт,
Счастье – дождаться весеннего сада
И растопить неустойчивый лёд.
***
Забытое утро, как старенький зонт,
В углу этой тесной прихожей.
С густых облаков веселящий озон
Глотает спешащий прохожий.
Промокшие волосы, выцветший плащ,
Ладони прижались в карманах,
Но это лишь всё – полоса неудач,
Как небо, ботинки пусть рваны.
Плевать на огромную в брюках дыру
И фуги пустого желудка,
Финансы, поющие песнь поутру,
Не тронут больного рассудка.
Гораздо важней романтический взгляд,
Твоё колдовство, леди осень,
Сознанье не видит дороги назад,
Попавши в сияния просинь.
Отдавшись безумству разящей грозы,
Страстям уносящего ливня,
Не чувствуешь на сердце сжавшей лозы,
Жизнь видится дивно красивой.
Дело прошлое
Павлик открыл глаза и прямо перед собой увидел знакомый белёный потолок. В не задёрнутое старенькими ситцевыми, в весёленький цветочек, занавесками окно заглядывало раннее деревенское утро. Мутно-серое тягучее небо, напоминавшее отвратительный молочный кисель, который частенько варила и любила бабушка, пытаясь приучить к нему и внука, медленно заполнялось белоснежными облаками. Это немного скрашивало неприглядный пейзаж и было похоже на отстиранные кипенно-белые простыни, повешенные на верёвку и трепещущие от порыва налетевшего свежего ветра.
Мальчик окончательно проснулся и удивился своему тяжёлому состоянию, которое было так непривычно для него. Конечно, ведь в его прекрасном беззаботном возрасте всё всегда хорошо, и беды, как правило, приходят крайне редко и улетучиваются очень быстро. Но сейчас чувство беспокойство не отступало, и Павлик понял в чём дело – вчера он попрощался с бабушкой. Навсегда! Он понял, что её больше не будет никогда, она ушла безвозвратно. Ушла туда, откуда никто больше не приходит назад. Мальчик вспомнил, как родители, сначала мама, потом папа, а затем оба вместе утешали его, говорили, что она была старенькая, болела, и ей теперь легче; как другая бабушка погладила его по голове, утверждая, что та бабушка на небе и ей там очень хорошо; как дедушка велел ему держаться, потому что мужчины не плачут, а он и не плакал. Павлик держался целый день и даже немного боялся бабушки, которая стала совсем другой. Другой: молчаливой, торжественно красивой, холодной и чужой. Он испугался, когда её закрыли крышкой и страшные мужики принялись заколачивать в неё гвозди, а потом опустили в яму, и люди, наклоняясь и подбирая горсти земли, по очереди, проходя мимо неё начали бросать эти комья вниз. А потом всё закончилось. Образовалась небольшая горка, вкопали деревянный крест с написанными на нём именем его бабушки и датами её рождения и смерти, а между ними стояла коротенькая чёрточка, чёрточка, которая обозначала её длинную и непростую жизнь. Установив на земляном холмике красивые, нарядные венки, положив цветы, все стали уходить. Дома за большим длинным столом люди снова, как и на кладбище, говорили много хороших добрых слов о бабушке, пили, ели, и велели есть Павлику, потому что нужно было «помянуть» её, а он не мог ни есть, ни пить, потому что он и так помнил свою бабушку, помнил и любил, а вот есть не хотел, хотя тут было много всяких вкусностей: блины, конфеты, фрукты, но он всё равно ничего не хотел. Не хотел… без неё… без своей любимой бабушки.
Мальчик никак не мог понять, как это бабушки больше никогда не будет. Вот прямо сейчас она не войдёт в его комнату и, улыбаясь, радостно заметит, что он уже проснулся, и позовёт его завтракать. По утрам бабушка обычно варила манную кашу, которую Павлик, по правде говоря, недолюбливал, но молча ел, чтобы не обидеть повариху. Иногда бабушка пекла блины – это был настоящий праздник! Вот их мальчик неимоверно любил! Тоненькие, румяные, в дырочку и невероятно вкусные и ароматные! Бабушка смазывала раскалённую сковороду кусочком свиного сала, насаженного на вилку, а потом поварёшкой, или как она называла половником, искусно и красиво наливала на её дно жидкое тесто, и тут же быстро бабушка хватала сковородку и наклоняла её с боку на бок, чтобы тесто разлилось от края и до края. Что это за чудо было наблюдать за бабушкиным искусством. Поджарив блинчик с одной стороны, бабушка быстро переворачивала его кухонной лопаткой на другую сторону, а потом через некоторое время клала на подготовленную заранее тарелку. Сверху каждого блинчика бабушка клала кусочек сливочного масла, который красиво оплывал и таял под действием горячего круга теста.
— А, может быть, он таял от бабушкиных тёплых рук? – думал Павлик, внимательно вглядываясь в чарующее действо.
Горка дымящихся блинчиков на тарелке росла, но бабушка не заставляла внука терпеть, пока не закончится тесто.
— Ну что, голубчик мой, бери, пробуй мою стряпню, — сама тоже разрумяненная от горячей плиты, улыбалась бабушка и кивала на стол, на котором уже стояла плошка со сметаной и растопленным маслом, — кушай-кушай, родимый мой, а то вон какой худенькай!
Павлик прислушался – среди нависшей над осиротевшим домом тишины стали просыпаться звуки, и мальчику понемногу начало становиться легче. Легче, потому что он переставал быть один. Один в памяти с той другой бабушкой, другой… А ведь он на самом деле помнил её не другую, а ту, родную и живую. Ту, которая любила его, казалось, больше всех остальных детей и внуков.
— Воробушек мой ненаглядный, — говорила она, когда Павлик болел, трогала тёплыми мягкими губами его горячий лоб, гладила родной ладонью по мягким волосам, ссаживала его со своих колен и велела ложиться в приготовленную уже «постелю», а сама шла в кухню и несла оттуда или горячее молоко с мёдом или чай с малиной, и то, и другое мальчик терпеть не мог, но пил, изредка капризничая и вставляя недовольное «не хочу».
— Ну вот, опять не хочу, — несмело укоряла она своего любимца, — а болеть хочешь? Не надо болеть. Вон все ребяты ваши во дворе: кто на салазках, кто на лыжах, кто на коньках, а ты тут в жару мечешься! А без тебя и в хоккей ваш небось уже проиграли… И крепость хорошо не построили. Хоть, если бы тот раз не лепили эту крепость, ты и не заболел бы, а то пришёл весь в снегу!
В комнату, тихонько скрипнув, словно всплакнув, приоткрылась дверь, и вошла мама.
— Павлушенька, сыночек, ты уже проснулся? – женщина присела на краешек кровати сына и, проведя нежной ладонью по его голове, поцеловала. – Как ты себя чувствуешь? Может после завтрака погулять пойдёшь?
Но тот отрицательно помотал головой. Сейчас ему совершенно не хотелось идти гулять. Павлик вспомнил, как они гуляли с бабушкой. Он частенько звал её зайти в магазин, надеясь на подарок, но она отвечала, что не любит просто так, без денег, ходить по магазинам, вот как только получит «пензию», и тогда они пойдут. Пенсия у бабушки была маленькая, колхозная.
— Нам денег в деревне не платили, — говорила она, — работали за палочки.
— Какие палочки? – не понял тогда внук.
— Трудодни отмечали в тетрадке, — улыбнулась бабушка, — пачпортов на руки не давали, чтоб из деревни не убежали. А молодёжь после учёбы или армии и не возвращалась обратно, в городах жить оставались, так и стали пропадать деревни, без рук хозяйских. Я-то тоже хотела, чтоб мои ребяты жили хорошо, тоже в город их отправила.
Пока ждали бабушкину пенсию, ограничивались мороженым. Она брала эмалированную кружечку, чтобы внук не обкапался лакомством, садились на скамеечку и наслаждались общением между собой и холодным десертом. Сама бабушка его не очень любила и говорила, что ей «не хоцца», но иногда под напором Павлика пробовала и хвалила, что «дюже вкусна́». Но как только она получала пенсию – они шли в универмаг. Там бабушка велела выбирать любую игрушку, какая ему только понравится – в основном это были машинки, реже оружие.
Вспомнив то светлое время, мальчик тяжело вздохнул. Мама внимательно посмотрела на сына и через силу, с трудом, улыбнулась. Павлик приподнялся и, прильнув к ней всем телом, обнял её за шею. Он, как и все дети, очень любил свою маму, любил наравне с бабушкой, которой теперь больше нет.
Родители Павлика были из абсолютно разных семей: мама была дочерью высокопоставленного начальника, авиаконструктора, большого человека во всех смыслах этого слова. Мама – старшая его дочь, в отличие от отца, была невысокая, щупленькая. Отличалась спокойным, рассудительным нравом, никого не осуждала и старалась со всеми жить в мире. Её младшая сестра росла избалованной, ни в чём не знавшей отказа особой, любимицей своей матери. Бабушка по линии мамы обожала младшенькую, скрывала от отца все её неблаговидные поступки и выставляла напоказ все её достижения и достоинства. Сама бабушка была ещё довольно молодой женщиной и не очень погружалась в заботы о внуке, считая, что она ещё молода для того, чтобы ставить на себе крест, как на женщине. Но совсем недавно её «егоза», как она частенько называла младшую вышла замуж и родила девочку, воспитание и уход за которой сразу же легли на плечи бабушки, чему она тут же стала несказанно рада. Она обожала внучку, как, впрочем, и дед, который сказал Павлику, что он больше заботится об Инночке не потому, что не любит внука, а потому что тот будущий мужчина и должен уметь постоять не только за себя, но и за женщину. Сам дед был очень заботливым мужем, ухаживал за своей женой, дарил ей шубы, подарки, возил на курорты. Но и маленького внука он тоже не обделял вниманием: брал с собой на футбольные матчи, на рыбалку, на демонстрацию, ездил с ним на дачу. Мальчик очень любил дедушку и время, проведённое вместе с ним.
Семья отца Павлика деликатно относилась к своему зятю и его родственникам, но не более того. Тёща нет-нет, но не забывала напомнить мужу своей старшей дочери, кем он стал благодаря им и какое место в жизни занял, благодаря своему тестю. Папа молча проглатывал обиду, но иногда она всё же вырывалась из него, и тогда он высказывал жене, что её родители никак не могут смириться с его крестьянским происхождением. Та была крайне недовольна и просила не трогать её родителей, Павлику тоже не нравились эти разборки, а бабушка, если была свидетельницей этих сцен, всегда говорила сыну: «Будя, Андрюшка, дело прошлое! Дай Бог у вас между собой всё хорошо и ладно». От такого спокойного общения со стороны мамы и бабушки, двух самых дорогих ему женщин, мальчик рос спокойным и уверенным, что всё всегда будет хорошо. И вот не стало её, одной из самых дорогих ему женщин, и его покой и уверенность во всегда благополучном исходе пошатнулись.
Павлик снова посмотрел в окно, и снова в его памяти всплыла она, бабушка. Вот они вдвоём сидят дома в ожидании родителей, которые должны скоро вернуться с работы. В комнате включён телевизор, на экране которого идёт фильм о войне. Бабушка сидит перед ним на стуле и негромко говорит: «Ох и страшная война была, Павлуша, не приведи Господь! Сколько народу погибло! И дедушка твой, Денис мой, голову там сложил». Мальчик внимательно слушает её и смотрит в её наполненные грустью и трагизмом глаза, потом переводит взгляд на её руки. Он никогда не забудет эти руки: натруженные, в выпуклых, изогнутых синих дорожках вен, мизинец и безымянный палец правой кисти были согнуты, Павлик узнал и запомнил, что это от болезни, которая называется контрактурой. Ещё он помнил, что у неё болели ноги, потому что они мёрзли даже летом, и бабушка надевала штаны с начёсом и тёплые сапоги.
— Бабушка, — спрашивал её Павлик, — а расскажи что-нибудь про войну. Ты и танки видела?
— Танков не видала, — призналась она, — но как фашисты дома жгли, церкви разоряли, ни Бога ни чёрта не боялись, ни стариков, ни детей не щадили, ироды. Когда иконы порастащили, пожгли, мы всем миром помогали, а поп у нас хороший был. Всё говорил, чтобы бабы от себя последнее не отрывали, лучше детям отдавали. А ещё говорил, что не то главное, чтобы в церкви поклоны отбивать, а главное жить по совести и в душе в Бога верить.
— Дедушка воевал, да? – не умолкал внук, не увлекаясь повествованием о церкви.
— А как же, милок! С первого дня добровольцем пошёл, хоть не молоденький уже был, финскую прошёл. А я одна с ребятами осталась. Трудно было, кормить нечем, крыша дырявая, вся вода сверху в доме. Бабы все, и я с ними целыми днями работали, то на ферме, то в поле, а толку… С того же поля и колоска не возьмёшь – сразу под суд, а то и под расстрел. Да что там? Мы сами всем что было фронту помогали: и одёжей, и продуктами, что выращивали – лишь бы война эта проклятущая быстрее закончилась, и мужики наши домой вернулись. Вот так-то… А ещё Денис хотел, чтобы ребяты наши выучились, грамотными стали, образованными, сами-то мы безграмотные. Он батрачил всю жизнь, сиротинушка, а я… хоть и не бедствовали особо, отец любил меня дюже, да и мать, но как-то не пришлось выучиться, работать рано пришлось. Да что там, наверно, если б дюже хотела – выучилась бы. Тады-то всё богачи учились, при царях тяжело было, самый лучший царь – Ленин был.
— Нет, бабушка, Ленин не царь, он вождь мирового пролетариата, — поправил её Павлик.
— Вот видишь, вумненький какой ты растёшь, — похвалила она и погладила его тёплой ладонью, — учись, и в школе, и в институте потом, а то мои-то тоже не хотели. Дядька-то твой хоть техникум кончил, а отец не захотел. Ох и неусидчивый Андрюшка был. Бывалоча придёт учительница и жалуется на него, что школу прогуливает. А что я сделаю, сама ни читать, ни писать не умею, ни одного класса сама не кончила, начну ему объяснять, что буква «З» на бараньи рога похожа, а он смеётся.
— Бабушка, а хочешь я тебя читать научу, я умею уже, — сказал ей тогда Павлик, — и писать научу, и считать…
— Считать я, слава Богу, умею, а вот у нас дурочка одна в деревне жила, выдали её замуж, по хозяйству она умела управляться, а так больше ничего не понимала. Наряжаться любила, так вот муж обманывал её, как только мог: понакупит ей безделушек всяких, стекляшек, а она и рада стараться, довольна, нахваливает его всем. Говорит, какой он хороший, денег много приносит. Показывает нам рубль и говорит, что взял он у неё одну денежку, а вместо неё много дал, и высыпает на подол целую кучу медяков. Вот такие ещё бывают люди, милок.
— Павлик, — снова окликнула его мама, вырвав из тягучего плена воспоминаний. – Как ты, мой мальчик? Грустишь?
Сын молча кивнул и горько, навзрыд расплакался.
— Ну-ну, тише, тише, — принялась успокаивать его мать.
В эту минуту приоткрылась дверь и вошёл по-утреннему бодрый, гладко выбритый отец и велел идти завтракать. Там уже всё было накрыто и мужчины снова собрались помянуть усопшую.
— Давай, малец, налетай на пышки, вон какие тётка напекла, как ты любишь, с насечками, — громогласно говорил Сергей, старший брат Павликова отца, но откусив небольшой кусочек ещё горячей выпечки, с сожалением и укором в сторону своей жены, хлопотавшей у печки, произнёс, — нет, до материных тебе далеко! Помнишь, Андрюха, какие мамушка наша пекла? Язык проглотишь!
Он снова взглянул на Павлика: «Ты ешь, малец, эти тоже хороши!»
Женщины пили чай, мужчины – водку, и все вспоминали бабушку.
— А Павлуха-то у вас в нашу породу пошёл, вылитый ты, Андрюх! – восторженно произнёс Сергей и добавил. – Не то, что я… Не в мать, не в отца, а в проезжего молодца.
Он ухмыльнулся.
— Снова завёл свою бадягу, — возмутилась его жена, но тот недовольно зыркнул в её сторону, и она замолчала.
А Павлик вспомнил, как стал свидетелем одного странного разговора, когда дядя Серёжа, вот так же странно усмехаясь, пытался разговорить бабушку в чём-то сознаться. Он говорил, что его брат похож на отца, а он совсем нет, и вообще ни на кого он не похож из родных, и что он тёмный, когда все в семье светлые. Потом он начал обвинять мать, что, наверное, поэтому отец его не любил так, как Андрея, потому что настоящий его отец – какой-то дед Фёдор.
— Будя тебе молоть-то, Серёжка, выпил лишнее, а теперь мелешь, что ни попадя, меня, матерь свою, позоришь. И вообще, вспомнил, кады это было-то: детство, отец? При царе Горохе? Что ты хочешь таперича? Дело прошлое, — грустно ответила ему тогда бабушка.
Павлик попросил разрешение встать из-за стола, хотя все настойчиво просили его ещё немного чего-нибудь поесть, и только мама, поняв его состояние, позволила ему уйти. Он поблагодарил её и тихонько отправился в бабушкину комнату, чувство тяжёлой утраты сейчас у него смешалось с жестокой ненавистью, ненавистью к дяде Серёже, и даже недовольством папиным поведением, который тоже иногда в редких ссорах со своей матерью возмущённо ворчал на неё: «Хорош налом!»
А ночью мальчику приснилась бабушка, она внимательно смотрела на него с неба, но только не сидя на облачке, как обещали многие, и тихо улыбалась только ему, ему одному.
— Ты не переживай обо мне, Павлушенька, не убивайся и не плачь, — услышал он её мягкий и привычно добрый голос, — мне тут дюже хорошо. Я всегда буду с тобой, буду рядом, всегда буду любить и охранять тебя. А на дураков разных ты не серчай. Пусть мелют, ведь мы-то с тобой знаем, что это дело прошлое!