Вокзал, перрон

В волнении, боясь опоздать, отменив всё, что можно отменить, он приехал на вокзал рано-рано. Точнее, на Площадь трёх вокзалов. И тут же с ним явился такой внезапный топографический кретинизм, что он чуть случайно не наследил по лужам в снежной посыпке древний символ валькнут, пока нашёл нужный вокзал.

Хоть давно бросил, но не удержался и купил пачку старого доброго Winston и выкурил две гадкие и вонючие сигареты перед зданием железнодорожного порта. Это же святое – курить во мраке и морозе под снегопадом в столице России! Человечество не родило святее мистерии!

Докурил (все бычки – строго в урну!) и угостил половиной пачки весёлую подвыпившую компанию то ли встречающих, то ли провожавших, то ли опоздавших на поезд, а может, просто забивших.

Внутри здания чуть не полез обнимать стражей порядка у металлоискателей. Хотел стянуть ремень и обувь, чтобы проверили на предмет взрывчатых веществ, наркотиков и прочего. Нет, он сегодня ещё не пил – просто пугала сама мысль, что о нём кто-то может плохо подумать, что в мире может родиться новый негатив, что будет брошен ему в спину презрительный прищур: а не тать ли ты, али нарик?!

Внутри крутил башкой по сторонам с улыбкой до ушей, будто приезжий деревенщина. Просто при каждом посещении всё внутри меняется, будто по волшебству. Уже и не ларьки теперь вокруг, а какой-то сплошной дьюти-фри.

«Call of Duty Free!»

Посмотрел вверх и направо – есть ли там ещё то кафе, внутри которого стоял игровой автомат с баймой «Дом мертвецов 4».

Нет.

Нет того кафе.

Нет того автомата.

Нет той жизни.

Улыбка едва не упала, уголки губ чуть задрожали, но он удержал их, как атлет с трудом удерживает штангу за секунду рекорда.

Вышел на перрон. За то время, что находился внутри, успел немного взмокнуть – помещение отапливается, да и вечерние путешественники надышали. Потряс бортами пальто, словно птеродактиль крыльями, выпустил вверх гейзер пара.

Огляделся – такая чудесная, такая святая суета вокруг: встречают, провожают, курят группками над урнами, гавкают собачки в переносках, стучат колёсики чемоданов по брусчатке, рабочие простукивают низ составов, тётка с матюгальников на столбах что-то там вещает – никто никогда не разгадает эту таинственную речь.

«Рано пришёл!» – подумал он, дурак, свою дурацкую мысль.

Взял ладони в замочек и подул туда теплом, а то холодало скоротечно: руки мигом покраснели, и кожа начала трескаться – верный знак, что надо ещё покурить.

Перекурив, замёрзнув, зашёл в кафешку – дожидаться нужного поезда (необходимые путь и перрон уже нашёл заранее). Кафешка не чета ресторанам внутри основного здания, а тут – что-то среднее между чебуречной и рюмочной. То есть самое то! Сидят какие-то доходяги и южане, едят пирожки и сосиски в тесте, греются кто тёплым пивом, кто холодным (всем известно, что тёплое и холодные пива греют по-разному, но греют – это факт). Все по законам Севера молчат – не тратят драгоценные слова попусту. Говорит только телевизор в углу наверху – чтобы белым шумом прикрыть, если кто думает о личном, о прошлом и о любимых слишком громко.

Он тоже взял беляш и банку крепкого дешёвого пива. Досталась холодная банка. Зато беляш оказался почти так же горяч, как воспоминания о незабытой, непрошедшей любви.

Не дав последнему кусочку беляша до конца прожеваться, он выскочил на улицу, чуть опьяневшими пальцами зажёг сигарету и пустил дым поверх последних кусочков мяса и лука на зубах и языке, а затем уже всё вместе влил внутрь холодным пивом, простым как небо над головой.

Курить и потягивать пиво из холодной банки на морозе нелегко, но он справился. Потом недолго погрел руки в карманах, и, чуть пьяненький от счастья, двинулся к нужному перрону.

Всё равно ещё рано – рав-но и ра-но, – так что он нарезал круги от конца в конец перрона, курил одну за другой, любовался Луной, звёздами, тучными облаками, и их нервной потасовочкой за право красоваться и блистать на сиреневом небе. Сочинял стихи, пробовал на зуб, дегустировал слова, с которыми встретит её у двери вагона.

И вот поезд показался вдали – провода, столбы, семафоры, рельсы, и эта большеглазая дура, которую так хочется расцеловать в курносый красный от мороза нос (речь про поезд).

Газманов запел: «Москва, звонят колокола», состав припарковался, двери открылись, лесенки-ступеньки вытащили проводницы и проводники – и все красивые как черти (цитата)!

Толпы изнутри хлынули наружу, толпы снаружи хлынули на толпы, что изнутри…

Он утёр невольную слезу счастья за весь мир земной.

Девушек подхватывали на руки их парни (или не их). Студенток встречали матери с младшими сёстрами. Отцы молча жали руки сыновьям, что на голову выше, и те и другие шмыгали носами, хотя не простужены. Одни пьяные компании встречали другие, а и никто потом не разберётся, где чей бедолага. Чья-то болонка влюбилась в вокзального кота, и всё пыталась его настичь в порыве, а тот рвался в вагон без билета – лишь бы не обременять себя отношениями.

Все всех встретили, разошлись, пропел ещё раз Газманов, и поезд покинул место своего сегодняшнего триумфа – отсыпаться под одеялом крыши депо. Завтра он снова принесёт куда-то счастье, и так до скончания времён.

Охранник спросил:

— Вы кого-то ждёте?

Я обжёгся сигаретой.

— Нет.

И ушёл.

Москва, Зима 2025