Из жизни животных и не только.

Начало новой жизни

  По всей квартире, тут и там, были расставлены картонные коробки: некоторые, уже закрытые и заклеенные скотчем, чётким почерком на боках гласящие о своём содержимом; некоторые, полупустые, постепенно заполняемые домашним скарбом; а некоторые ещё совсем пустые и оттого лёгкие, время от время пинаемые хозяином, торопливо бегающим по полу и собираемого эти самые коробки.

— Стёп, ты Маньку не видал? – Антон Иванович зашёл в комнату сына и посмотрел за диванную подушку.

— Пап, ну ты что? Ты бы ещё под матрас заглянул, — хохотнул мужчина, распрямляя спину.

— А что ж тут такого? – удивился глупому вопросу дед. – Забыл, что ли, как она зараза такая тут под ней в углу пряталась? Мы весь дом перерыли, я уж, грешным делом, подумал, что она пропала, а она, как ни в чём ни бывало залезла за подушку и спит. Не, что ни говори, лучше б мужичка взяли, хорошо хоть липоксакцию ей сделали, а то б одним приплодом нас замучила.

— Пап, ну какую липосакцию? Стерилизацию! – захохотал Степан. – Помню, как ты этого котёночка миловал-любовал, а как только узнал после ветеринара, что это кошка, чуть на пол не бросил.

— Ну ладно, хватит тебе вспоминать! – рассердился отец. – Я просто ж не знал, что операцию сделать можно, переживал – куда котят девать будем, если принесёт. А если не пускать никуда, так они ж, кошки, тоже страдают и болеют. Помнишь, у нас Муська была? Ни одного кота к себе не подпускала, но зато такие кордебалеты устраивала, дурниной орала! О вон на!

Дед подошёл к компьютерному креслу и погладил небольшой дымчатый клубочек: «Ох, и красива́! Правда, Стёп?»

  Маленькая Мари недовольно отстранилась от руки старика и мягко спрыгнула вниз. Она неторопливо и важно прошла по полу, следуя в кухню. Вскоре мужчины услышали слабый хруст – их питомица трапезничала. Кошка ела, думая о том, что этот корм неплох, но тот, которые хозяева называют желейкой, гораздо вкуснее. И чего они покупают его так редко? Он ведь такой замечательный!

  Мари решила довольствоваться тем, что есть и похрумкала ароматный Китикет. Насытившись, кошечка грациозно потянулась и направилась в комнату, где спал Антон Иванович. Там она запрыгнула на другое компьютерное кресло, но уже старенькое, которое хозяева этой квартиры хотели даже выбросить, но Степан открутил от него спинку и получилась вполне приличная, новой формы сидушка, на которой любил покрутиться Витя – сын Степана. Именно он, этот мальчик, был инициатором её появления в их доме.   

  На столе заверещал телефон мужчины, кто бы только знал, как Мари терпеть не могла ни этот звук, ни сам предмет. Сигнал был просто противным, а аппарат ей не нравился тем, что как только он оказывался в руках юного хозяина, то мальчик сразу же попадал под его влияние и забывал даже погладить свою маленькую любимицу.

  Из соседней комнаты послышался топот ног Степана – мужчина торопился ответить на звонок.

— Да, — услышала Мари его голос и по интонации поняла, что это звонил Витя, — куда ты торопишься? Пока мы ещё не переезжаем, куда мы его сейчас денем? Я тебя понял, давай домой.

Степан протопал обратно в другую комнату, а кошечка снова успокоилась, прикрыла глазки и свернулась в уютный клубочек.

— Что там, Стёп? Витя что ли звонил? – с любопытством поинтересовался Антон Иванович.

— Витя, — кивнул головой сын и, предугадывая следующий вопрос отца, ответил, — нашёл тут щенка, взять предлагает в будущий дом.

— Где нашёл-то? На улице? – оживился дед. – На кой он нужен, вдруг бестолковый какой! Они ведь, животные, как люди. Тоже от крови зависит, родится от дурной собаки, и сам будет такой же. Вот вспомни хотя бы, как ты в детстве кота в дом приволок…

— Паап, — нахмурился Степан.

— Ну что пап! Весь дом тогда загадил! – одёрнул его Антон Иванович и снова заинтересованно перепросил. – Где он его нашёл-то, на улице что ли?  

— В интернете, — буркнул сын.

— Всё у вас в этом интернете, — недовольно парировал дед, — как это он его в интернете нашёл?

— Пап, мы Мари тоже по объявлению в интернете нашли, что тут такого?

— Стёпка, что ты раздражённый такой? Ни поговорить с тобой, ничего, жениться тебе пора. Дело ли молодому ещё мужику одному жить? А щенок-то тоже у людей каких?

— Нет, Витя говорит, что в питомнике каком-то…

  Мари вполуха слушала разговор этих двоих и никак не могла понять, о ком это они говорят, зачем им ещё кто-то нужен, когда у них есть она, такая прекрасная кошечка. Она им даже почти простила тот поход к ветеринару, по правде говоря, Мари толком и не поняла, что тогда произошло. Помнила, что молодой человек белом халате спокойно осмотрел её, невзирая на неудовольствие своей пушистой пациентки, потом чем-то кольнул, а потом она уснула и каким-то образом снова оказалась дома с нелепой повязкой на животе. Проснулась она именно на том модифицированном кресле, и ей страшно захотелось встать, чтобы пройтись по комнатам, посмотреть, что изменилось за время её отсутствия. Мари приподнялась, но вместо того, чтобы, как обычно, грациозно спрыгнуть вниз – она упала грузным бесформенным мешком; а молодой хозяин бросился к ней и, осторожно взяв её в свои ладони, аккуратно положил на прежнее место. Потом он, как ей показалось, чуть не плакал и что раздражённо выговаривал деду, как будто тот был виноват в её падении.

  Ещё ей вдруг вспомнилось, как до этого дома она жила в каком-то другом. Там был большой двор, люди и кошки, среди которых были её родители и братья с сёстрами. А потом пришли Степан и Витя, посмотрели её и брата (остальных котят уже успели унести куда-то), а она очень боялась, что её тоже могут забрать эти чужие люди. И они её на самом деле забрали. Мальчик очень бережно взял её в свои ладони, и они куда-то пошли. Как оказалось, это был магазин, но Мари тогда об этом не знала. Там новые хозяева купили какие-то яркие пакетики, позже она узнала, что это и был тот наивкуснейший желейный корм.

  А сейчас? Что же это получается – в доме, кроме неё мог появиться кто-то ещё, кого называли неизвестным ей словом «щенок». Мари внутренне передёрнулась, но раньше времени решила не паниковать и кокетливо приблизилась к Степану – она понимала, что главный здесь он (после неё, разумеется).

— Стёп, погляди на Маньку, волнуется, — грустно усмехнулся Антон Иванович и, кряхтя, наклонился к кошечке, — не волнуйся, милая, мы тебя всё равно больше всяких там собак любим и любить будем. Может, Стёпа и не разрешит сейчас никого брать. Куда? Сами снимаем, вот переедем в свой дом – другое дело. И то… только во двор… охрана ж нужна, так ведь?!

  Дед остановил свою тираду и, не получив на неё никакой реакции, сосредоточенно посмотрел на сына: «Стёп, ну что ты за человек? Я с ним разговариваю, нет бы ответить – молчит! И куда ты собираешься?»

— Пап, у меня вечерники сегодня, — объяснил сын, — Витя придёт – покорми, пожалуйста.

— Ну, конечно, мог бы и не говорить, — обиделся Антон Иванович, провожая сына.

  Как только за Степаном закрылась дверь, дед взял хлеб, нож, достал из холодильника колбасу и принялся делать бутерброды.

— Чайник позже поставлю, как Витенька придёт, — рассуждал он вслух, — а то остынет. Не, ну интересно… Будто я его не кормлю, да и сам парень взрослый, может за собой, да и за мной поухаживать. Правда, Маришенька?

  Мари мало что поняла из его слов, а если быть честной, то почти ничего не поняла, но этот факт совсем не повлиял на её аппетит, она поднялась со своего места и прямиком направилась к своей миске.

  Вечером после занятий Витя с отцом поехали в питомник. На улице уже совсем стемнело, город выглядел уставшим, как и его жители. Тусклый свет фонарей и луны нисколько не оживлял местного пейзажа.

— Сюда что ли? – поворачивая руль влево спросил Степан у сидевшего рядом с ним сына.

Тот неопределённо пожал плечами. Отец проехал вперёд метров двести и притормозил у двухэтажного здания с несколькими светящимися окнами, фонарь у крыльца которого весело подмигивал, гостеприимно призывая зайти внутрь, что Витя с отцом и сделали.

  На первом этаже не было ни души, оглядевшись, визитёры поднялись по кованой лестнице наверх. Там их встретила молодая симпатичная женщина, которая, узнав о цели их приезда, повела гостей в закуток, где копошилось несколько щенят. Один их них отделился от общей компании и весело проковылял к людям. Витя присел перед ним на корточки и ласково потрепал его по крупной лобастой голове, щенок тут же игриво запрыгал около мальчика.

— Вот, выбирайте, — предложила девушка, — только вот тот чёрненький уже занят. Мужчина один звонил и просил оставить ему именно этого.

— Ну что, Вить? – сказал Степан. – Какого?

— Ну мы же вроде ещё до этого выбрали, беленького, вот этого! – Виктор погладил того собачонка, который как раз вышел к ним.

— Надо же, — улыбнулась владелица этого милого заведения, — как почувствовал, что вы именно за ним приехали.

  Лопоухий кутёнок настойчиво продолжил виться перед гостями, мало что понимая, но в тайне надеясь, что эта прибывшая на ночь глядя парочка сейчас увезёт его с собой, что его ждало где-то там, он не знал и не мог даже догадываться, но ему очень хотелось попасть в дом, где не будет рядом с ним этой тявкающей оравы, где его будут любить и кормить вкусно-вкусно.

— Большой он вырастет? – поинтересовался у девушки Степан.

— Чуть больше среднего, а вам он в качестве кого нужен? Мы обычно интересуемся судьбой наших питомцев, навещаем их, — строго посмотрела она на покупателей.

— В качестве охранника и друга, — улыбнулся мужчина.

— Пап, — окликнул Степана Витя, — давай поводок с ошейником ему купим.

— Обязательно, — отозвался отец и обратился к женщине, — поможете нам?

  Всю дорогу щенок сидел на руках Вити, ему это очень нравилось, он угрелся на тёплых, по-юношески немного костлявых коленях, но тем не менее очень тёплых, думая о том, что ему, наверняка, повезло и скоро он окажется в новом доме, где его обязательно сразу же накормят вкусной едой.

— Имя-то ему уже придумал? – посмотрел на сына Степан.

— Конечно, — кивнул мальчик, — Григ. Раз Мари девочкой оказалась, и с ней не получилось, пусть теперь он будет, правда, малыш?

— Как интересно дед его встретит? Он не особо рад тому, что собака будет в доме даже на короткий период, — вздохнул мужчина, мысленно готовясь к ворчанию отца.

  Но его негативные предположения не оправдались, Антон Иванович встретил нового жильца добродушно, посмотрел на вновь прибывшего и заявил, что неплохо бы того покормить и, моментально метнувшись в кухню, налил малышу пахучего супа, торжественно установив тарелочку чуть ли ни в красном углу.

— Чудны дела твои, Господи, — удивился такому раскладу Степан, но ничего не сказал.

  Григ безошибочно догадался, что блюдо приготовили ему и шустро проковылял к угощению. Когда он шумно уплетал ужин, вышла Мари и недовольно посмотрела на незнакомца. Подойдя чуть ближе, она выгнула спину и презрительно зашипела, словно проколотая велосипедная шина: «Что это за явление? Неужели это тот, про которого они все недавно говорили? Щенок? Вот как это называется! Вроде большой, но ведёт себя, словно несмышлёныш. Интересно, сколько ему? Ну уж точно не мой ровесник! Надо объяснить ему, кто здесь главный». Она ещё раз недовольно фыркнула и отправилась восвояси.

— Мари, ты что? Обиделась? – Витя поймал её и взял на руки, пытаясь подойти с ней к щенку.

— Не надо, Витя, не пугай! – дед предостерегающе подошёл к внуку и загородил кошку. – Ничего привыкнет, она умная.

— А куда он в туалет ночью пойдёт? – обеспокоился Степан. – Да и вообще, не только ночью. Будки-то у нас нет.

— Да какой будки! – возмутился Антон Иванович. – С ума что ли сошёл, такого маленького во двор! Там же холодно ещё, а тем более ночью! Тут посидит, уберу, если что. Вон Манька до сих пор нет-нет да и нагадит, зараза такая!

  Степан ушам своим не верил – отец заступается за щенка, даже сам готов убирать за ним. Дед был добрым человеком, но достаточно противоречивым, порой вредным и ворчливым, а сейчас его гуманизм превзошёл все ожидания. Григ, отошёл от миски и с благодарностью ткнулся в ноги старика.

— Гляди-гляди, будто понял, благодарит, ох ты мой хороший, — погладил того по тёплой спинке Антон Иванович и заглянул в опустевшую плошку, — всё съел, молодец! Не избалованный, и вы, смотрите, не отучите его всё подряд есть, а то сами потом намучаетесь!

  Ночью Григ спал беспокойно – ему мерещилось, как по дому бродили страшные тёмные тени, что-то шептали страшными голосами, в каждом углу стояли жуткие чудовища и грозили новенькому жильцу, со стороны дивана слышался громкий храп старика, а где-то неподалёку вкусно сопела кошка по имени Мари.

  Щенок тихонько взвизгнул и снова попытался заснуть, приказывая себе ничего не бояться. Дом ему понравился, люди, жившие здесь тоже: они были добрые, весёлые и нежадные. Ну а кошка… Было видно, что она была не очень довольна своему лохматому соседу, но тот надеялся, что это ненадолго, разве можно не полюбить его?!

  Прошло недели две, как Григ сменил жильё. Он уже вполне привык к своему новому дому, хозяевам и даже кошке, надо признаться, что Мари тоже приняла его, хотя всем своим видом показывала, что всего лишь терпит его. Тёплыми днями щенок под присмотром старика выходил в небольшой двор, весело бегал по участку и тявкал на птиц, гомонящих на заборе и радующихся весенним денькам; мальчишек, проходящих мимо и любующихся кутёнком. Григу было интересно абсолютно всё, даже малюсенькие, казалось, совершенно безразличные ко всему букашки, неторопливо ползущие по зелёным листикам. Днём прибегал Витя, и тогда Григ и Мари всё время слышали от него и Антона Ивановича слово «экзамен», который представлялся маленьким членам семьи каким-то страшным зверем, потому что мальчик говорил, что многие его боятся. Витя быстро переодевался из нарядного костюма в одежду попроще, наскоро жевал приготовленные дедом бутерброды, на ходу пил чай и снова убегал в свою школу.

— Бутерброды, — тявкнул Григ, — я бы тоже хотел их поесть, от них так вкусно пахнет.

— Мяв, — мяукнула Мари, — это колбаса…

— Как бы я хотел попробовать эту колбасу, — мечтательно подвыл пёсик.

— А я бы и маленький кусочек булочки отведать не прочь, у неё тоже замечательный аромат! Мрр, — облизнулась кошечка.

— На, попрошайка, держи, — бросил на пол кусочек колбасы старик, — и тебе, Манька, на-ка батончика. Как там Витёк тебя называет? Наша хлебобублочная?

  А квартира всё больше становилась похожей на склад: коробки, тюки… Жильцы бегали, суетились, приходила какая-то небольшая, но очень громкая женщина, которая почему-то не понравилась ни Мари, ни Григу. Кошка по своему обыкновению спряталась, почти исчезла, а щенок возмущённо тявкнул.

— Антон Иванович, — выдавила любезную улыбку тётка, — смотрю, ваше «хозяйство» увеличивается и в количестве, и в размерах. Начали с хомячка, потом кошка, теперь собака.

— Так, Инночка, съезжаем же, а хомячка брали, потому что на съёме жили, а так мы больше кошек любим, а собаку во двор берём. Всё объяснимо.

— Ну-ну, жаль, конечно, что уезжаете. Безусловно, я очень рада, что у вас будет своё жильё, Степан такой молодец, вкалывает, как проклятый, на дом вон заработал! Не знаю, будут ли ещё у нас такие квартиранты: аккуратные, платёжеспособные? А вы, если надо обращайтесь, мой Коля поможет с переездом.

— Спасибо, но я, думаю, Стёпа сам разберётся, — резко остановился навязчивую женщину дед.

  Ближе к вечеру явился сам Степан и, велев сыну собираться, быстро начал перетаскивать коробки в машину.

— Стёп, переезжаем что ли? – заволновался дед.

— Да, — коротко бросил тот, схватив огромный мешок с вещами.

— Ты уже и ключи у прежних хозяев взял? – насторожился Антон Иванович.

— Ну да, — отрывисто ответил сын.

— Так, может, по рюмочке за ключи и переезд? – весело предложил старик.

— Пап! – укоризненно произнёс Степан.

— Да, что пап? Всё нормально, по-людски. Что ты за человек такой? Мы же не напиваться!

— Вернусь, подумаем, — сказал мужчина, выходя с сыном в коридор.

— Вот же чёрт какой, и не выпей. Да, Манька? – возмутился дед, как только машина выехала за ворота.

  Шум города и серая будничность остались где-то позади, Степан свернул на грунтовую дорогу. Проехав по узенькой улочке, автомобиль остановился перед выцветшими голубенькими воротами. Как только вещи были занесены в дом, мужчина велел сыну собираться, чтобы ехать назад.

— Пусть всё так останется, разбирать ничего не будем? – спросил Витя.

— Куда? Пусть пока так стоят, а это ещё что такое? – Степан посмотрел на огромного рыжего кота, нагло прошествовавшего в дом.

Тот сверкнул в сторону мужчины огненными глазами и недовольно повернул в сторону раскрытой двери.

— Пап! – услышал Стёпа крик сына и бросился в комнату.

— Только тихо, — неожиданно прошептал паренёк и показал глазами на коробку с посудой, — смотри.

Степан подошёл к картонке, мирно притулившейся в углу, и заметил среди чашек любопытную мордочку.

— Ух ты, какой! – улыбнулся мужчина и протянул к колючему гостю руку.

— Пф-пф, — испуганно-устрашающе фыркнул ёж и моментально свернулся в большой серый клубок.

— Давай выпустим лазутчика, — аккуратно взяв в руки колючее существо, сказал Степан сыну и вынес ёжика на улицу.

  Ёж на некоторое время замер, а потом смешно переваливаясь, засеменил коротенькими лапками в сторону чужого участка.

— Жалко, — грустно произнёс Витя, — он такой классный!

— У него, сын, свой дом есть, — ответил мужчина и задумчиво заметил, — а то, что животные в жильё идут – это хорошо, говорят, это значит, что в помещении энергетика хорошая.

— Да нее, — не согласился парень, — я, думаю, что просто из любопытства – стоял-стоял дом… Тёмный, нежилой, а тут вдруг раз – свет, люди. Вот они и пришли, а вдруг что обломится, покормят или сами что стащат.

— И то правда, — засмеялся отец и поторопил, — кстати, и нам тоже пора домой. Поехали свою животи́ну кормить.

*****  

Новичок  

  Петляя мимо деревьев и зелёных равнин, слегка тронутых лёгкой утренней прохладой; дорога мчала автомобиль за город, в небольшой посёлок. Быстро проносились полевые васильки и ромашки, росшие по обочинам, кланяясь ранним путешественникам и предлагая оставить им шумный и беспокойный город.

  С каждым километром ощущалось, что воздух становится всё свежее. Степан притормозил машину у журчащего ручейка, впадающего в небольшое озерцо. С дороги его совершенно не было видно – оно было скрыто контурами холмов и негустого леса. Туманная дымка обволакивала землю невесомой вуалью, ниспадая в плещущие волны. Берега озера были укрыты мягким покрывалом лесных цветов и трав; а в его глади отражались причудливые фигуры облаков, лениво плывущих по лазоревому небу, и яркие блики солнечных лучей.

  Мужчина вышел из автомобиля и тут же почувствовал себя частью природы, где каждый её звук был наполнен какой-то особой значимостью. Спокойно наслаждаясь умиротворяющей гармонией, он слушал беспечное журчание текущей воды, меланхоличный шелест листвы, еле слышный звук игривого ветерка. От хвойного аромата, смешенного с запахом влаги, слегка кружилась голова. Перед Степаном открылось то, чего ни за что не увидишь в безумном городском ритме. Не было той привычной суеты, которая ежедневно и безжалостно накрывает каждого горожанина.

  Сделав ещё раз глубокий вдох, мужчина уселся за руль машины, залитой мягким золотистым светом, и поехал в сторону своего дома. Антон Иванович сидел во дворе на лавочке, поглаживая кошку Мари, которая уютно устроилась на его коленях.

— О, Стёп, ты уже приехал! – поднимаясь навстречу сыну, обрадовался старик. – Купил уже всё?

— С утра в выходной народ ещё спит, и магазины полупустые. Витя проснулся? – ответил Степан.

— Витя, — крикнул в открытую дверь дед, — иди помогай, отец вернулся. Выгружайте продукты.

Он сам подошёл к багажнику и схватился было за тяжёлый пакет.

— Пап, ну ты что? Некому больше, что ли? Мы сейчас сами со всем справимся, да? – посмотрел он на подошедшего сына, тот кивнул.

— Ну ладно, пойду хоть чайник поставлю, гляжу ты тут вкуснятины понакупил, — обрадовался Антон Иванович.

Он накрыл на стол, и пока младшее поколение размещало покупки по холодильнику и полкам, у него уже всё было готово.

— Витя, Степан, пойдёмте!

— Ух, ты, — восхищенно воскликнул мальчик, — круто!

— Молодец я, да? – просиял дед и, оглядев своих домашних, пошутил. – А что? Сам себя не похвалишь – целый день, как оплёванный, сидишь.

— Угу, — кивнул Степан, — сам себя не похвалишь в этот раз, дохвалишь в следующий!

— А я по-другому знаю, — хохотнул внук, — а если похвалишь – плеваться хочется.

— Добрые вы у меня, нечего сказать! – засмеялся Антон Иванович и, прихлёбывая чай, довольно посмотрел в окно. – Молодец всё-таки ты, Стёпа, такую усадьбу купил! Гордись, Витя, таким отцом! Всё сам!

— Да ладно тебе, пап, — отмахнулся Степан, хотя ему крайне приятна была похвала отца.

— Что ладно? Природа какая, дышится-то как! Воздух какой! Земли сколько – на будущий год огород посадим. И ягоды тебе, и деревьев надо побольше насажать, кустов: малину, смородину, клубнику! Сам же первый лопать будешь! Баня хорошая какая: новенькая прямо. Домик, конечно, староват… Ну ничего, пристроечку сделаешь со временем, коридорчик, санузел. Да?

— Конечно, на следующее же лето, в этом не успеем уже. Витя только что поступил, — согласился Степан и обратился к сыну, — Витёк, тут водоём такой замечательный, удочки купим и на рыбалку…

— Да ну, пап, перестань, — поморщился паренёк.

— Что за дети щас? Ничего им неинтересно, только бы в компьютере своём сидели! – раздражённо возмутился дед.

— Нет! Лучше наковырять в земле червяков и сидеть с палками на берегу или в лодке и тупо ждать, пока какая-нибудь рыбёшка попадётся на крючок. Как там? На одном конце червяк мокнет, а на другом – дурак сохнет? – иронически возразил Витя.

— Откуда столько скептицизма? – пожал плечами отец.

— Не трогай его, Стёп, нервничает парень, вот попривыкнет к своей новой студенческой жизни – успокоится! Сам же говорил, что там очень строго и нагрузки много, – тронул за плечо сына Антон Иванович, как только Витя вышел из кухни.

  С улицы послышались душераздирающие кошачьи вопли. Все трое мужчин в мгновение ока оказались во дворе. Несколько котов врассыпную бросились в сторону ворот, а к дому с плачем ковыляла бедняжка Мари.

— Манечка, — старик тяжело стал наклоняться к ней, тогда как Степан уже взял её на руки.

— Кровь! – с ужасом воскликнул Витя. – У неё лапка ранена.

  Мари ничего не понимала – ей было больно и страшно. Страшно, когда эти три лохматых уродца налетели на неё, на неё, маленькую, беззащитную девочку. Она спокойно вышла прогуляться, осмотреть территорию, когда один чёрный облезлый котяра подошёл к ней и сразу начал шипеть, словно перекипающий чайник. К нему присоединились ещё двое: здоровенный рыжий и пегий с всклокоченной шерстью. Они били её лапами, царапали острыми кривыми когтями и грызли своими беспощадными клыками, при этом оглушая округу противным, устрашающе-пронзительным воем. Ей было страшно, когда её снова везли в машине, которой она очень боялась. Страшно, когда большой человек в белом халате взял её в пахнущие чужаком руки и принялся ощупывать её дрожащее тельце. Да, он говорил ей ласковые слова, поглаживал, но всё равно Мари очень боялась. И когда он сказал, что ничего страшного нет и передал её в руки Витя, то только тогда она немного успокоилась. Мальчик обнял её и бережно прижал к себе.

— Ну что? Поехали? – Степан подошёл к пострадавшей и почесал её за ушком. – Слава Богу, что ничего не сломали и серьёзно ничего не повредили.

— Да, пап, но всё равно гады такие! Нашу малышку так обидели, — негодовал Витя. — Я теперь глаз с неё не спущу и деду надо сказать, чтобы в оба за ней смотрел.

— Поехали, а то он там сидит, переживает, — заторопил сына мужчина.

  Ночью кошечка время от времени тихонько всхлипывала, тогда Антон Иванович, кряхтя, подходил к ней и негромко шептал: «Ну всё, миленькая, успокойся, спи-спи. Всё хорошо. Я теперь буду тебя охранять, а этих бандитов… Ух я им! А пока не шуми, а то ребятам нашим утром вставать рано, дай им поспать!»

  Утро выдалось не очень солнечным, и пока Степан с сыном ехали до города – пошёл мелкий докучливый дождь. Он торопливо сеял серенькие капли, словно боясь не успеть оросить всё вокруг. Витя вышел у ворот своего университета, а отец минут через пятнадцать парковал свой автомобиль на территории, прилегающей к его колледжу.

  Учебное заведение, несмотря на ненастную погоду, гомонило весёлыми юными голосами. Из стайки молоденьких учащихся оторвалась высокая нескладная девчушка и подбежала к преподавателю. Приветливо поздоровавшись, она несколько невнятно сообщила, что её мать хочет или подойти сюда, или позвонить, чтобы переговорить с ним. На вопрос Степана о поводе разговора девушка неловко улыбнулась, смущённо ответила, что не знает и поспешила ретироваться.

— Ой, что-то ты недоговариваешь, моя дорогая, — ухмыльнулся преподаватель и тоже заторопился на занятия.

  Но после первой пары ему действительно позвонила родительница студентки и поинтересовалась его занятостью.

— Степан Антонович, понимаете, у нас проблемы с Вашим предметом, а Танька наша ведь Вас так уважает, сами знаете, — издалека начала женщина, — не могли бы Вы позаниматься с ней дополнительно?

Внимательно её выслушав, мужчина согласился, решив, что сейчас, в связи с переездом и благоустройством дома лишние деньги не помешают.

  Согласовав с родительницей и ученицей время занятий, сразу же на следующий день, после лекций, Степан ехал на дополнительное занятие к Татьяне. Там его уже ждали. Хозяйка пригласила репетитора пообедать.

— Танюшка только вот перед Вами приехала, заодно и покушаете вместе. Вы ведь тоже после работы, — гостеприимно настаивала женщина.

На самом деле Степан был голоден, к тому же по квартире витал вкуснейший аромат домашней выпечки, а если учесть, что в его доме обитали трое мужчин, то такие запахи были давно позабыты.

— Нет, спасибо, я подожду, — сглатывая предательски подступившую слюну, деликатно отказался преподаватель.

— Никакие возражения не принимаются, — весело засмеялась Танина мать, — Вы только посмотрите какой пирожок!

  Не сумев отказаться от настойчивости двух дам, Степан всё же пообедал и, входя в комнату ученицы, засмеялся: «Что, Татьяна, сытое брюхо к учению глухо?»

— Ага, — просияла в ответ девочка.

— Но это не про нас! Будем заниматься, — уже серьёзнее сказал преподаватель и вдруг услышал слабый писк. – Что это?

— А вот посмотри́те, — заулыбалась Таня и подвела его к картонной коробке, стоявшей в углу.

  Внутри этого оригинального домика, на мягких пелёнках, уютно расположилась большая кошка с двумя уже довольно подросшими котятами.

— Ух ты! – воскликнул мужчина.

— Кушают, — приглушённым голосом ответила девушка.

  Во время урока кошка-мать оставила своё потомства и неожиданно запрыгнула на письменный стол, затем попила из Таниной кружки и в итоге бесцеремонно улеглась на учебнике.

— Туся! – возмутилась девушка, пытаясь стряхнуть ту с книги.

— Пусть лежит, — спокойно ответил Степан и немного подвинул кошку так, чтобы она не закрывала текст, на что животное никак не отреагировало.

— Вот пофигистка, — засмеялась Таня, с чем мужчина никак не мог не согласиться: такого безразличия в кошачьей среде он ещё не встречал.

  После занятия хлебосольная и словоохотливая хозяйка, поблагодарив учителя, всучила ему свежую рыбу, накануне пойманную её супругом, и протянув оплату, поинтересовалась уровнем знаний дочери. Подробно рассказав женщине о всех пробелах, Степан пошутил: «А вот, если Туся будет постоянно присутствовать на занятиях, то вскоре тоже сможет поступить в наш колледж».

— Ой, Туська, — засмеялась Танина мать, — всё-то ей интересно: и на рыбалку, и на охоту с мужем, а теперь вот и на занятия с Танькой!

— Котята у неё такие чудесные! – снова подошёл к коробке Степан и посмотрел на беззаботно спящих малышей. – Я очень люблю кошек, да у нас вся семья кошатники. У нас есть кошечка, но мой отец недавно говорил, что ещё бы взял котёнка.

— О! Вот и возьмите одного. Вот этот рыжий – мальчик, а жёлто-белая – сестрица его, — обрадовалась женщина.

— Мам, ты что?! – укоризненно посмотрела на неё дочь. – Больку папа хочет себе оставить, а Лёльку тётя Вера, может, возьмёт.

— Вот именно – «может»! А папе лишь бы что сказать. Наша Туська ещё принесёт, ещё не будем знать куда их и девать! – резко ответила мама.

— Но он именно этого хочет! – упрямо настаивала девушка.

— Как их зовут? – улыбнулся Степан.

— Помните когда-то мультик был польский «Болек и Лёлек», — засмеялась женщина, — а эти ребята такие же – не разлей вода, вот я и придумала…

— Никакой фантазии, — презрительно фыркнула Таня.

— Вы поговорите со своим папой, а я дома своим скажу, если обе стороны будут согласны, то мы возьмём вашего Болека, — прощаясь, сказал мужчина.

  Когда он рассказал отцу и сыну про котёнка, то те оба приняли это известие с огромным воодушевлением, а Антон Иванович принялся чуть ли не молиться за то, чтобы «мужик» разрешил отдать кота.

— Я так хотел мальчика, да тем более рыжего! У нас был когда-то рыжий кот, умный такой, а купаться как любил! Помню, только увидит на полу таз или ведро с водой, так сразу туда прыг! Шерсть по воде распластается, — улыбнулся воспоминаниям старик. – Так что обязательно бери!

Он строго посмотрел на сына. Витя был на стороне деда только потому, что он очень любил кошек.

  С тех пор, как только Степан возвращался домой, и отец, и сын спрашивали, что там насчёт котёнка. И однажды, когда Степан приехал на урок к Тане, хозяева спросили, не передумал ли он брать Болека.

— Разумеется, нет. Мои только и ждут, когда вы согласитесь, — сказал преподаватель. — Когда можно забрать?

— Да, в принципе, хоть сегодня, — засмеялась Танина мама, — он уже подрос, кушает самостоятельно и даже лоток знает.

— Знает, — хихикнула девушка и честно призналась, — но не всегда желает им пользоваться.

Степан позвонил сыну, сообщив ему о приятной новости – тот радостно попросил подождать его, чтобы вместе ехать домой. Отец понимал, что мальчику не терпится взять котёнка и самому доставить его на новое местожительства. А ничего не подозревающий об изменении своей ближайшей жизни рыжик, насосавшись материнского молока и свернувшись в клубочек, сладко сопел в углу коробки. Таня грустно посмотрела на него и со слезами в голосе попросила: «Степан Антонович, Вы нам, пожалуйста, фото и видео присылайте с Болеком, можно, по-жа-луй-ста-а-а?»

— Конечно, Танечка, обязательно. Ты не переживай, он попал в хорошие, любящие котов, руки, — улыбнулся мужчина и погладил её по голове.

  Туся недовольно покосилась на руку хозяйки, вытаскивающую её сыночка из-под тёплого маминого бока, но промолчала, услышав успокаивающее: «Всё хорошо, Туська, не переживай!» И словно поняв, что её детёнышу и в самом деле ничего не угрожает, кошка с необычным энтузиазмом и двойными силами принялась вылизывать оставшуюся в единственном числе её доченьку, шкодливую непоседу, Лёльку, вкладывая всю свою оставшуюся любовь только в неё, маленькую и миленькую кошечку.

  Болек же был абсолютно спокоен, его не смущал тот факт, что его отняли от мамы – он был сыт, к тому же руки незнакомца тоже были тёплые и чем-то очень приятно пахли, а вот чем малыш ещё не знал, но предполагал, что это что-то очень хорошее и даже, возможно, вкусное.

— Пап, он такой маленький, мне, кажется, что Мари мы взяли, когда она была немного больше, — усаживаясь в машину проговорил Витя, ласково поглаживая своего нового питомца.

Степан, согласившись с сыном, вырулил из дворов и поехал в сторону дома.

  Доро́гой маленький пассажир вёл себя относительно спокойно, лишь изредка попискивая и испуганно вертя маленькой пушистой головёшкой.

— Что происходит? Новые запахи, звуки… И куда делась моя комната и коробка? И когда будет еда?!

  Всё было непонятно, неизвестно, но почти не страшно – Болек чувствовал какую-то особую защиту, идущую от паренька, державшего его в своих тёплых и добрых руках. По пути котёнок угрелся и крепко заснул. Он тихонько и безмятежно посапывал, доверчиво уткнувшись в Витину ладонь.

  Дома их уже встречал Антон Иванович. Завидев машину сына, он на удивление проворно выскочил на улицу и, подбежав к воротам, принялся открывать замок, но запутавшись в ключах, никак не мог этого сделать.

— Пап, — с укоризной произнёс Степан, — не торопись, дай, я сам.

— Ну ладно-ладно, — тоже укоряя, ответил старик и небрежно сунул связку ключей сыну.

Витя же спешно вышел из машины и быстро, боясь застудить котёнка, быстрым шагом пошёл к крыльцу.

— Ну-ка – ну-ка, Витенька, покажи мне его, мальчика! – как маленький, нетерпеливо забегая вперёд перед внуком, попросил Антон Иванович.

— Вот, — гордо выставил ладони Витя, демонстрируя маленького питомца, на что тот приоткрыл глазки, прищурился на ослепивший его свет и смачно зевнул.

— Хороший какой! Маленький! – восторженно воскликнул старик и строго добавил. – Витенька, надо обязательно его искупать в Манькиной воде, чтобы он пах ей, тогда она его быстрее примет.

Внук, согласившись, кивнул в ответ и посадил Болека на пол неподалёку от кошкиной кормушки, котёнок совершенно не раздумывая, быстро проковылял к мисочке и начал жадно поглощать её содержимое. Мари вышла из комнаты и недоумённо посмотрела на незваного гостя.

— А то ещё кто такой? Ещё и хозяйничает! Вот маленький бесстыдник.

  Малыш оторвался от еды и оглянулся по сторонам – большая кошка, очень напоминавшая его мать, сидела у ног мальчика. Котёнок направился в её сторону – Мари насторожила уши и коротко, только для острастки, зашипела. Она брезгливо посмотрела в сторону незнакомца и, гордо развернувшись, ушла. Но маленького проказника ничего не останавливало: он был очень любопытен и игрив. Преодолев небольшой порожек, забияка нелепо подпрыгнул и бочком начал наступать на кошку. Мари, недолго думая, спокойно и легко ударила его лапой.

— Давайте купать, — решительно заявил Антон Иванович и объяснил вошедшему в дом сыну, — сначала Манечку, а потом его, чтоб не ссорились. Ну сам же знаешь!..

  Возмущённая Мари выла и царапалась, когда её посадили в таз, да ещё и начали окунать в воду.

— В чём дело? – вырывалась и цеплялась за края посудины когтями кошка. – Вы совсем с ума сошли? Меня же недавно купали, да и за чем? Я и так сама очень чисто мою себя языком. К чему эти ваши водные процедуры?!

Но слава Всевышнему, на это раз её мучения длились недолго, не использовали даже шампунь, только немного пополоскали в воде. Антон Иванович взял её в большое махровое полотенце и прижал к себе, приговаривая почти в самое ушко тёплые слова.

  Тем временем Степан опустил Болека в тазик с водой, оставшейся после купания Мари. Котёнок отнёсся к этой процедуре очень спокойно, почти равнодушно.

— Какой он смешной, когда мокрый, — засмеялся Витя.

— Держи полотенце и вытирай, «смешной»! – нахмурившись, повелел ему дед. – Ты не смешной мокрый! Он ещё ночью может плакать, маму искать… Она же его кормила ещё.

— Да ничего, привыкнет, — спокойно ответил Степан.

  Ночь прошла довольно спокойно, кошки друг к другу претензий не предъявляли, Болек не пищал, предварительно ещё наевшись перед сном от пуза – аппетит у него всегда был хороший, тем более тут не было конкуренции в лице его сестрицы Лёльки. А что касается Мари, то ли на самом деле подействовал ритуал с водой, то ли у кошечки был очень мягкий и отходчивый характер, но она со следующего утра стала относиться к нему чисто по-матерински и никогда не то, что не прикасалась к еде, пока не поест маленький жилец, но и даже не приближалась и к своей миске, если рядом с ней уже трапезничал Болек. А если же она приходила первой и начинала есть, а потом рядом появлялся котёнок – Мари тут же разворачивалась и отправлялась восвояси до тех пор, пока тот не насытится и не уйдёт от кормушки прочь.

*****      

Весна. Кошки, собаки, ежи

  Мари осторожно, словно крадучись, шла по бетонной дорожке, аккуратно перешагивая мокрые пятна, оставшиеся после растаявших островков снега. Кошка щурилась от ласковых золотистых лучей. Она радовалась первому теплу, пришедшей весне, отступившим в былое морозам – всем этим изменениям.

  Кот Болек тоже не был безучастным к приходу весны и, развалившись на нагретой площадке перед домом, купался в нежных солнечных лучах. Он с ленивым интересом наблюдал за птицами, азартно снующими между тёмных веток деревьев и намеревающихся в скором времени свить здесь уютные гнёзда.

  Григ отошёл от своей будки и завалился прямо за неё – на сегодня он уже достаточно пресытился теплом, и, спасаясь от жары, спрятался в тень и яму, выкопанную ещё прошлым летом.

  Антон Иванович, вышедший на улицу, уселся на своей любимой скамеечке тоже, как и его питомцы, разомлел на долгожданном солнышке. «Как же хорошо! – размышлял старик. – Кажется, ещё совсем недавно бушевали морозы, а теперь такая красота!» Он смотрел на растаявший снег, вместо которого по чёрной, разогретой земле бежали проворные ручейки, а кое-где уже полезла молодая зелёная травка, среди которой восторженно желтели озорные одуванчики. Денёк выдался на редкость погожим, разбудив пчёл и других насекомых, весело жужжащих над яркими полянками. Дед с любовью и лёгкой грустью наблюдал за набухшими почками, из которых настойчиво пробивались сочные листочки. Пахло свежестью молодой зелени, теплом. Так пахла весна. Её запах никогда не менялся. Он был таким же в пору детства, юности и сейчас, когда Антону Ивановичу было уже много-много лет. Старик с удовольствием думал о том, что дни стали значительно длиннее, что скоро зацветут деревья, и воздух наполнится сладким, головокружительным ароматом. Антон Иванович поднял голову и посмотрел на голубое, по-весеннему прозрачное небо. Ещё чуть-чуть и прогремят первые грозы, как же он любил их!

— Как хочется жить, — мысленно рассуждал дед, — слушать бесконечную трескотню сорок, чириканье воробьёв, искусные рулады соловьёв. Хочется радоваться теплу, возможности скинуть с себя надоевшую тяжёлую одежду, чувствовать сладкое волнение сердца, которое каждый раз приходит этой порой.

  Слушая весёлую какофонию, Антон Иванович смотрел на птиц, думая о том, что они лучше всех чувствуют приход весны, ведь им, как никому нужно заботиться о будущем потомстве.

— Эх! Как там говорила Катерина из «Грозы»: «Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела». Так и я бы… полетел, взмыл бы к самым небесам, да, как говорится в народе «бодливой корове Бог рог не даёт», да Болька? – взглянул он на кота, запрыгнувшего к нему на лавочку, а потом разочарованно махнул рукой. – Ничего ты не понимаешь!

  Болек искоса посмотрел на деда и полез к нему на колени.

— Чего это я не понимаю?! Да ещё ничего! Прямо-таки обидно за всех зверей! – возмущённо подумал кот, укладываясь удобнее и начиная понемногу оттаивать от нежных поглаживаний хозяина.

  Когда Витя оказался у калитки, его взору открылась мирная картина разомлевших на солнышке Антона Ивановича и их кошек.

— Ну и компания, — засмеялся паренёк, поздоровавшись с дедушкой, — кайфуете?

— Привет, Витёк! – улыбнулся старик. – Голодный небось? Пойдём пообедаем. Я тоже не ел – тебя ждал.

— Зря, надо было поесть, что голодом-то сидеть? – заботливо произнёс внук.

— Спасибо, дай-ка я на твоё плечо обопрусь, — Антон Иванович положил по-старчески сухую ладонь на мальчика и вздохнул, — как же хорошо сегодня, аж заходить не хочется.

  Уже ночью, лёжа в постели, Витя очень долго не мог уснуть – ему не давала покоя тоска, прозвучавшая днём в голосе деда. В голове крутилась фраза, сказанная дедушкой – «старость тоже хорошая пора, жаль только, что и она, когда-нибудь заканчивается». Мальчик никогда не понимал раньше, почему старики с таким ужасом ждут приближения зимы и боятся не встретить приход следующей весны, почему они так радуются теплу и солнышку.

— Даже у меня, молодого, весной щемит сердце. Но у нас это, как предчувствие любви что ли? А у них, пожилых, боязнь, что она последняя и до следующей они могут не дожить. И вообще, как интересно, — размышлял юноша, — мы люди неосознанно тянемся к теплу, свету. У нас поднимается настроение, тогда как в пасмурную погоду оно значительно ухудшается.

  Витя почувствовал тяжёлый прыжок – это Болек с мурлыканьем пришёл к своему юному хозяину. Он бесцеремонно прошёл через паренька и завалился на подушку, почти у самого лица мальчика. Довольный тем, что его не прогоняют, он ещё усиленнее заурчал, свернулся в клубок и блаженно засопел.

  Антон Иванович покрутился с боку набок и, вздыхая, поднялся с постели.

— Ох, старость не радость, — прокряхтел он и, надев тапки, прошаркал к входной двери.

Старик немного постоял у крыльца, полюбовался звёздным небом, насладился тишиной, изредка нарушаемой лёгкими шорохами, подышал чистым ночным воздухом и, опираясь на тросточку, неторопливо пошёл по садовой дорожке. Присмотревшись, дед увидел спешившего по своим делам ежа. Колючий житель заметил человека и ускорился в сторону соседнего участка.

— Вот дела, — усмехнулся старичок, — ёжики бегают.

Он ещё немного задержался на улице, посмотрел вслед ночному жителю и, улыбнувшись, вошёл в дом. Мари, заметив образовавшуюся в дверном проёме щель, быстро шмыгнула на волю. Вдруг она насторожилась, заметив в отросшей траве еле заметное шевеление.

— Мышь, — определила кошка и, плотно прижавшись к земле, заняла охотничью позу.

Мари насторожилась, напряглась и решительно прыгнула вперёд. Через мгновение ока грызун оказался в её острых зубках. Конечно, она была совсем не голодна, и охота была просто инстинктом. Мари слегка отпустила бедную жертву, и та попыталась было пуститься наутёк. Мышка чуть вырвалась вперёд, но цепкие когти охотницы мгновенно схватили её вновь. Кошка приподняла лапку и живо подбросила свою добычу высоко вверх. Мышонок шлёпнулся оземь и хоть уже еле живой, но всё же постарался как-то скрыться. Мари будто бы дала возможность серому недругу это сделать, на самом же деле она вступила в обычную игру «кошки-мышки» и окончательно сцапала его. Подбросив таким образом мышку ещё пару раз, она с сожалением убедилась в том, что та уже бездыханна и совсем не реагирует на её броски. Кошечка ещё раз посмотрела на разочаровавшего её хвостатого и печально направилась в сторону забора. И тут с чужого участка вышел тот самый ёж, которого недавно видел Антон Иванович.

— Кто это там шуршит? – боязливо подумала Мари и, присмотревшись, заметила нечто большое и тёмное.

— Пф-пф, — тоже испугавшись, замерло существо.

Кошка выгнула спинку, распушила хвост и устрашающе зашипела. Незнакомец испуганно замер.

— Ты кто? – посмотрела на него кошка.

— Ёж, вернее, ежиха, — фыркнула колючка.

— Ежиха? – недоверчиво приближаясь, мяукнула Мари. – Откуда ты взялась?

— Из норки, — простецки ответил та.

— А раньше где была? Я тебя никогда не видела, – не отставала кошка.

— А я тебя видела, пф-пф, но старалась не встречаться… Прости… Боялась… А сейчас… из спячки вышла. Спала с осени, — пыхтело животное.

— С осени? А ещё говорят, что мы, кошки, много спим! – фыркнула Мари. – А для чего вы нужны. Вот мы, например, любим дом, охраняем его от грызунов, а хозяева любят нас: хорошо кормят, гладят…

— Мы не домашние, мы дикие, и сами должны беспокоиться о своём жилье, пропитании, заботе о потомстве, — откровенничала колючая подружка.

  И совсем скоро кошечке стало практически всё известно о своей новой знакомой, которая ей очень понравилась, хотя была абсолютно другой, нежели Мари. Дикарка рассказала, что она и её сородичи тоже приносят большую пользу человеку, уничтожая на огородах грызунов, слизней, гусениц, насекомых-вредителей, а иногда и птичьи яйца, и в отличие от кошек, они очень не любят, когда их гладят люди. Мари узнала о том, что летом и в начале осени ежи особенно активны, а ещё они ведут в основном ночной образ жизни.

— А днём? – с любопытством мяукнула кошечка.

— Днём мы прячемся в разных укрытиях. Скажу по секрету: здесь у меня гнездо в малине! – фыркнула ежиха. – И хоть мы и таимся от людей, но нам нравится, когда они оставляют на своём участке для нас угощения. Мы любим всё: и фрукты, и ягоды, и хлеб, но больше всего – мясо. А когда мы готовимся к зимней спячке, то должны особенно наесть много жира, иначе можем погибнуть.

  А утром Мари услышала громкий плеск воды, она быстро пробежала в сторону искусственного водоёма, который в тени грецкого ореха соорудил Степан. В ужасе кошечка заметила свою ночную знакомую, тщетно пытающуюся выбраться на берег.

— Я помогу тебе, — мявкнула кошка и метнулась к дому.

Завидев Антона Ивановича, Мари бросилась ему в ноги и принялась чуть ли не выть.

— Чего тебе, Манька? – опершись на трость, недоумевал дед. – Умела б ты сказать, а то я не пойму!

— Умел бы ты меня понять! – рассердилась питомица и попыталась повести его за собой. – Ну что же ты?! Пошли!

— Зовёт што ль куда? – пожал плечами пожилой мужчина и поплёлся за ней.

— Ну наконец-то! – возмутилась кошка и прибавила шаг. – Ну же! Быстрее!

  Добравшись до водоёма, Антон Иванович со страхом увидел попавшего в беду ежа.

— Ах ты мой миленький, погоди! Я сейчас. И нет, как назло, никого, кроме меня старой колчушки, — бубня себе под нос, дед торопливо шёл к дровянику. Подобрав там шершавую доску, он ещё быстрее дошёл до воды и опустил туда палку. – Давай, выбирайся!

Ёж, перебирая маленькими лапками, подплыл к доске и довольно проворно взобрался по ней и вышел на берег. Шустро отряхнувшись, зверёк побежал в сторону малинника.

— А плавает-то он неплохо, — усмехнулся старик, — вылезть только не смог – склизко! А ты, молодец!

Он наклонился к Мари и ласково погладил её по плюшевой спинке.

— Мрр! – потянулась кошечка и, недовольно взглянув в сторону противоположного забора, предосудительно подумала. – А эта-то, хороша подружка! Побежала! Даже не поблагодарила!

  Но напрасно Мари обиделась на ежиху – та попросту испугалась, а потом чуть позже попала в самые настоящие сети: забор из рабицы. Зверёк уносил ноги и не рассчитал, что дырка в перекрытии оказалась слишком мала для его комплекции.

— Как так-то?! – в страхе подумала ежиха. – Ведь сюда я пролезла без труда.

Но всё это осталось без ответа. Зато нарушителя границ заметил верный страж Григ. Он сидел на цепи, и поэтому не мог далеко отбежать от своей будки. Однако его громкий лай и даже, как показалось, ёжику клацанье зубов возле самого уха, помогли вырваться из плена.

— Уф! – облегчённо фыркнуло животное, успокаивая колотившееся в его мохнатой грудке сердце. – Спасибо этому страшному зверю, помог!

  А пёс недоумённо смотрел в сторону чужака и никак не мог понять, как тот исчез из железной ловушки. Григ разочарованно зевнул и бухнулся возле конуры. Его разморило на солнышке, и ещё он несколько устал от внезапных приключений. Но отдохнуть лохматому охраннику сегодня явно не удавалось – откуда-то из-за угла загородки послышался довольно громкий шорох, а следом за ним показалась незнакомая собака. Затем она бесцеремонно потрусила мимо, почти рядом с собачьей будкой.

— Вот это наглость! – подумал Григ и, выйдя вперёд, возмущённо гавкнул.

Серо-белый пёс оглянулся и бесстрашно подошёл к своему сородичу. Нет, отважность далеко не была присуща ему. Но страх или, правильнее сказать, опасение он больше испытывал к людям, нежели к животным. А этот белый собрат, которого он уже давно знал, хоть и прийти сюда решился только сейчас, был совсем не страшным и внушал больше доверия, чем угрозы.

  Григ тоже раньше видел эту собаку, но только со стороны. Он даже слышал, что хозяева называли его Адамычем, и придумал эту кличку Степан, объяснив своему отцу, что тот тоже «завсегда с народом», как и его тёзка-старик из комедии «Старый новый год». Адамыч осторожно подошёл ближе к хозяину конуры и носом почти коснулся его носа. Григ несколько опешил, но агрессии не проявил. Напротив, он дружелюбно лизнул его морду. Но на этом первое знакомство закончилось – Адамыч так же внезапно, как и пришёл, исчез. Он выскочил на улицу и побежал по ней, а через минуту к нему присоединилась приличная, непонятно откуда взявшаяся, толпа собак, и все вместе они понеслись дальше, только им одним ведомо куда.

  А к вечеру похолодало. Конечно, ведь до лета было ещё довольно далеко, и ночь стояли студёные. К Григу снова прибежал Адамыч.

— Пустишь погреться? – по-щенячьи неловко тявкнул гость.

— А у тебя нет что ли своего угла? – вопросительно гавкнул хозяин конуры. – Где ты вообще живёшь?

— Понимаешь, не всем везёт как тебе. Меня, например, подобрали малышом, и пока я был забавный, и пока эти люди жили здесь летом, они заботились обо мне, кормили, их дети играли со мной, но как только наступила осень, засобирались в город. Уложив в машину вещи, они заперли дом на замок, а меня выставили на улицу. Когда они поехали, я долго бежал за ними вслед. Я мчался не помню сколько и очень устал, но никто не остановился и забрал меня с собой. Когда я отдышался, то решил вернуться к дому, но он был заброшен, как и я. На дворе стемнело. Ночью я замёрз и пролез через щель сарая внутрь. Найдя на полу старую телогрейку, я забрался в неё, свернулся клубком и кое-как согрелся. Я всё лето прожил среди людей и совсем не умел позаботиться о себе, не мог найти еду. Всему этому я научился постепенно. Кошкам проще, чем нам. Они могут залезть на чердак, поймать мышь, да и вообще к ним лучше относятся, их не боятся так, как нас. Вот так я и привык шататься по дворам, показывать себя благодушным, поэтому иногда мне перепадают и косточки, — Адамыч коротко тявкнул, а Григ его поддержал.

— Ну ничего, я научился даже охотиться, иногда даже лакомлюсь зайчатинкой, — похвастался косматый гость, — а ты и не пробовал поди?

Он посмотрел на Грига и пообещал: «Ладно, как поймаю в следующий раз – обязательно принесу!»

— Заходи, — посторонился Григ, пуская Адамыча в будку, — только ты не подумай, я не за зайчатину, так…

— Я знаю, — гавкнул гость и полез устраиваться на ночлег.

  Утром Адамыч, издали заметив Степана, поспешил убраться восвояси.

— Спасибо, друг, — поблагодарил он Грига и быстро скрылся за забором.

— Что это у нас тут за гости? – засмеялся Витя, провожая взглядом временного постояльца.

— Делаа, — протянул Степан, усаживаясь в машину.

  Антон Иванович, закрывая за ребятами ворота, посмотрел на лениво потягивающегося кота.

— Один ты, Болеслав, что-то оплошал! – насмешливо укорил его старик. – Григушка с Манькою вон себе друзей-подружек нашли, как говорит Витёк – мутят. А ты что же?!

Болек искоса взглянул на деда и поразился глупости вопроса.

— Ну зачем мне кто-то нужен? Кормят меня на славу, любят и того больше! А что ещё нужно для счастливой кошачьей жизни? Как это можно не понять?! – кот приподнял голову и громко чихнул от попавшего на его нос солнечного луча.

— Вот! Правду говорю, — задорно засмеялся Антон Иванович и неожиданно вспомнил о спасённом еже. – Ёжики, они, знаешь, какие хорошие! Надо обязательно их подкормить чем-нибудь вкусненьким. Они же сейчас недавно пробудились после спячки и очень голодные, поэтому и попадают в разные неприятные ситуации, так как теряют бдительность из-за поисков пропитания.

  Болька запрыгнул на скамейку и улёгся рядом со стариком, тот, поглаживая его, продолжил свои рассуждения: «Вот сейчас они, как только немного отъедятся, так сразу их колючие кавалеры и начнут ухаживать за своими барышнями. А потом, месяца через полтора, как только у них появится потомство, сразу забот полон рот, только успевай поворачиваться. Я вот прошлым летом новорождённых ежат сам видел. Поливаю и на тебе – гнездо чьё-то. Сразу и не сообразил, что это ёжики. Взрослых там не было, а только их малыши: абсолютно голые, лысые, бледно-розового цвета. Признаюсь, даже струхнул немного. А потом по телевизору в одной передаче видал, что у ежат иголки есть, но они поначалу мягкие и скрыты под кожей. Мать их кормит своим молоком, также как и остальных млекопитающих детёнышей. Но обычное молоко, сказали, ежам давать нельзя, им от него плохо. А я и не знал. Вот так, Болька, век живи – век учись! Хорошие они, ёжики. Но вот дома их держать не сто́ит. И вонючие они, в природе своим запахом так отпугивают больших животных. И шуршат, и топают громко, они же не умеют, как кошки свои когти в подушечки прятать, и поэтому кажется, будто копытами цокают. В природе они даже змей уничтожают, поэтому их желательно приучить на своём участке, можно вашим кормом или собачьим».

— Вот ещё! – возмущённо встрепенулся кот, скосившись на деда. – Мой корм не трогать!

  Антон Иванович посмотрел на Болека и захохотал: «Что понял, как про корм заговорили? Ох обжора ты, а ещё и жадюга! Э-эх!» Старик улыбнулся и погладил животное своей заскорузлой, морщинистой рукой.

*****

Взросление. Чувства

  Мари, как и Болек, была простерилизована и поэтому гарантированно не могла принести котят, и кошачьи гулянки её тоже не интересовали. Но, как оказалось, это было ошибочное мнение, потому что однажды…

  На улице Степану и Вите частенько встречался большой белоснежный кот, мальчик очень любил кошек и каждый раз останавливался, чтобы погладить его.

— Красавец! – приговаривал паренёк.

— Разноцветные глаза, — хмыкнул мужчина.

— Гетерохромия. У чисто-белых кошек это породный признак, — пояснил сын, продолжая восхищаться животным. — Хороший…

— Я слышал, что они видят плохо, — Степан помахал перед глазами кота рукой.

— Не, — решительно опроверг версию папы Витя, — это миф! Всё у них нормально.

  Мужчина снова посмотрел на животное и моментально дал ему кличку: «Светофор он!»

Кот некоторое время сопровождал их, но потом вдруг опомнился и лениво повернул обратно, видимо, в сторону своего дома.  

  Следующий день был выходным. Степан проснулся от тихого, но требовательного кошачьего мяуканья – Мари просилась на улицу. На улице уже рассвело.

— Шесть, — с неудовольствием подумал мужчина, — можно было бы ещё поспать, но теперь уже бесполезно даже ложиться, всё равно не уснуть.

— Мяу! – протяжно заныл Болек, ведя хозяина в сторону своей миски.

— Ну кто бы сомневался, — усмехнулся Степан, — может, тоже на улицу хочешь?

Он подошёл к входной двери, насмешливо глядя на кота. Но тот, словно от чумы, метнулся в сторону и, пронзительно ноя, снова повёл к кормушке. Плотно поев, Болек потянулся и только тогда подошёл к двери. Степан уже умылся и, выпустив кота, пока отец с сыном спали, решил сварить себе кофе.

  День, тем более, когда он выходной пролетает особенно быстро. За ужином кот, как обычно крутился возле стола и время от времени напоминал о себе, то периодически что-то выклянчивая, то запрыгивая на колени Вите.

— Брысь! – сердито ругнулся на Болека Антон Иванович и велел внуку. – Прогони его, паразита! Всё голодный! Гляди, пузо-то уж какое висит!

— А где Мари? Что-то я её давно не видел, — сказал Степан.

Сын в ответ отрицательно помотал головой, а старик убедительно произнёс: «Ничего, погуляет и придёт. Не в первый раз. Не переживай!»

  Но не пришла она и на следующий день, а Степан с ужасом поймал себя на мысли, что не видел свою любимицу уже два дня. Он начал серьёзно беспокоиться, такого ещё не было никогда. Отец пытался снова успокоить его, и Витя тоже поддержал деда, сказав, что ничего страшного не произошло – не нагулялась ещё.

— Вот если бы твой Болек пропал, ты бы не так говорил, — рассердился Степан на сына и кота, вальяжно развалившегося на диване своего юного хозяина.

— Что ты так сразу реагируешь? – в свою очередь возмутился парень, но отец уже вышел из комнаты.

  Мужчина прошёлся по своему участку, позвал Мари, потом прогулялся по улице и принялся опрашивать соседей.

— Загуляла, — засмеялась полная женщина, первой попавшейся на пути Степана.

Но он принялся говорить, что это не тот случай – она у них стерилизованная. Тётка приподняла от изумления брови: «А такие разве не гуляют? Мне кажется, что они только котят не приносят». Сказанное женщиной заставило Степана засомневаться, и он решил зайти в интернет и посмотреть, что там говорят о таких кошках.

  Современный мир был таков, что человек плотно «дружил» со всемирной паутиной. Люди надо-не надо обращались к нему: здесь можно было найти ответы на интересующие вопросы, посмотреть любимые фильмы, почитать интересные книги, а также столкнуться не только с полезной и нужной информацией, но и со всевозможной грязью – одним словом, там каждый находил то, что хотел.

— Здоро́во, Стёп! – выглянул из-за покосившегося забора опухший забулдыга.

Степан поздоровался в ответ и на всякий случай поинтересовался про Мари и у него. Маргинал в сомнении покачал головой и вышел на дорогу, захлопывая старенькую скрипучую калитку: «Какая она у тебя, дымчатая такая? Может, и видал… Да не переживай, бегает где-нибудь». Мужичонка посмотрел на Степана мутным взглядом и засмеялся, обнажая щербатый рот. Потом он ещё немного постоял и поковылял в сторону местного магазинчика.

  Дома Степан тут же включил ноутбук и начал смотреть всё, что касалось потери кошек – писали разное. Но главное, что немного успокоило мужчину – это то, что некоторые гуляки бродят по месяцу, и, главное, соседка оказалась права – стерилизованные животные лишены возможности воспроизводить потомство, но любовь, чувства и влечение к противоположному полу у них от этого не пропадало.

— Значит, остаётся надеяться… Надеяться, ждать и искать, — с облегчением подумал Степан, выключая компьютер. Он решил, что завтра с самого утра распечатает объявления и вместе с сыном, они расклеят их не только на своей улице, но и на соседних.

  Антон Иванович хоть и пытался всячески успокоить сына, но сам тоже очень переживал из-за пропажи Мари.

— Ах ты, Манька, где ж тебя носит?

Старичок неторопливо прошёл по дорожкам и остановился, чтобы отдышаться, у летнего душа. В стороне он заметил длинный пёстрый предмет, кем-то небрежно брошенный здесь. Дед прищурился и, опершись на тросточку, наклонился ниже и уже хотел было взять его в руки, чтобы получше рассмотреть: «Жёлтенький какой-то, с коричневыми пятнами. Нее, ни у Вити, ни у Стёпы такого нет!» Вдруг страшная догадка осенила Антона Ивановича – это же змея!

  Жуткая гадюка почувствовала опасность и, раскрыв ярко-красный рот, высунула ядовитое жало и злобно зашипела, невысоко приподняв вверх маленькую отвратительную головку. Как можно быстрее старик прошагал до дома и окликнул внука. Объяснив ситуацию, дед направился в сторону сарая.

— Ты куда? – наспех обуваясь, выкрикнул Витя.

— За лопатой, — пояснил дедушка.

Но внук, спешно обойдя его, уже схватил шанцевый инструмент и в мгновение ока оказался у летнего душа. На земле замерла мерзкая гадюка. Увидев парня, она открыла рот, обнажая алое нёбо, и устрашающе показала тонкий язык.

— Ну что, Витенька? – как только внук вернулся в дом, поинтересовался дедушка.

— Всё, отправил на цугундер, — отшутился мальчик.

— Ты знаешь, а я поглядел на неё – красивая! Подумал даже, а вдруг это Манька в неё превратилась? – грустно произнёс Антон Иванович.

— Дед, ну ты что?! – засмеялся парнишка. – Ты ж не буддист!

— Даже такие философы, как Пифагор, Платон, Сократ принимали идею переселения душ. А ты говоришь! – со знанием дела упрямо заявил старик.

— А вот Библия по этому поводу возражает. И книга Екклесиаст тоже не оставляет никакого места всяческим домыслам о переселении душ, — снова запротестовал мальчик.

— Тут недавно по телевизору показывали, не помню, по какой программе и как та передача называлась, так вот там говорили, что, если у тебя повторяются сны, врождённая интуиция, которая называется признаком «стареющей души», воспоминания о том, чего не было в твоей нынешней жизни или есть дар предвидения – всё это является самыми настоящими признаками реинкарнации, — продолжал убеждать Антон Иванович.

— Что за лабуду ты смотришь?! – расхохотался внук.

— Ой, милый, — тихо вздохнул дед, — кому ж помирать хочется?! И не в такое поверишь!

  Мари не было уже больше недели. Её звали, искали, но всё безуспешно. Отчаяние всё больше наполняло сердце мужчины, но он старался не поддаваться ему и не терял надежды отыскать любимицу семьи.

  И вот к концу второй недели отсутствия кошки дома мрачный Степан, по обыкновению, проснулся рано утром и взглянул в не задёрнутое шторой окно – ему показалось, что с правой стороны забора что-то промелькнуло. Мужчина присмотрелся – это была Мари.

— Неужели! – воскликнул он и, не помня себя от счастья, поспешил поделиться этим с сыном. – Витя!

Юноша ещё спал, но услышав резкий окрик отца, недовольно поморщился и приоткрыл глаза.

— Ты чего?

— Мари пришла, — волнуясь, ответил Степан.

Ничего не отвечая, как был в одних трусах, Виктор выскочил во двор.

— Что случилось, Стёп? – подслеповато прищурился Антон Иванович. – Я полночи не спал, вот только под утро заснул, а ты шумишь. Что не спится-то? Выходной ведь!

— Мари! – коротко бросил Степан и выскочил на улицу вслед за сыном.

— Что Мари? Мари, — взволнованно заходил по комнате старик, — ничего не скажут толком. Пришла что ли? Ох, дал бы Бог!

  Перед взором Степана, вышедшего на крыльцо, предстала картинка, которую он так долго рисовал в своих мечтах – блудная кошка, наконец-то, возвратившаяся домой. Мари была очень грязная, исхудавшая, в чём только душа держалась. Витя моментально насыпал кошке корма, прогнал своего любимца, чтобы тот не мешал ей есть. С невозмутимым спокойствием Болек отошёл от мисок и осторожно приблизился к гулёне. Он приблизился к ней вплотную и коснулся носом её мордочки.

— Соскучился! – улыбнулся Антон Иванович и гневно-шутливо произнёс. – Манька, где ж твою душу носило?! Мы тут все чуть с ума не сошли! Гляди-ка, какая пришла – ветром качает!

  Выкупанная, насытившаяся Мари спала почти два дня кряду. Степана и Вити не было дома, когда она подошла к дверям и запросилась на улицу. Старик посмотрел на неё и, усмехнувшись, проговорил: «Что опять? Гляди, не пропадай больше надолго! А то ишь удумала: сидела-сидела и в гулянку ударилась! Поняла?» Он распахнул дверь и выпустил её на улицу, через некоторое время вышел и сам.

  Неподалёку от бани сидел гетерохромный кот, прозванный Степаном Светофором. Его белоснежная когда-то шёрстка была довольно-таки грязной. Кот с каким-то обречённо-безразличным видом посмотрел вдаль и тускло мяукнул. Но на этом его монолог не закончился, а наоборот только начался. Белобрысый зверь, заметив пожилого человека, проворно вскочил и, направляясь в сторону улицы, протяжно и мерзко заныл, словно кого-то зазывая.

— Это что это за плакса тут такая сидит воет, аа? – дед угрожающе махнул в сторону незваного гостя палкой.

  Увиденное заставило очень удивиться старичка: их милая, довольно бирюковатая и неторопливая Мари чрезвычайно быстро бросилась на звук «серенады» пришлого кавалера.  

— Ну и делаа, — изумлённо покачал головой Антон Иванович и безуспешно попытался позвать и как-то вернуть кошку назад. Он подошёл ближе к забору, но ни Мари, ни её белого друга уже не было видно.

  Из-за сарая показался Болек. Кот прошёл мимо старика своей пренебрежительной походкой и с безразличием покосился на деда.

— Мяу, — с хрипотцой заявило животное.

— Чего, Болька, есть хочешь? Ну пошли. Манька-то и на самом деле загуляла! Что смотришь? Не понимаешь? Пошла, говорю, с этим, разноцветными глазами.

— Что это я не понимаю? – возмущённо мявкнул кот. – Думаете, вы одни такие умные! Как бы не так! Если я и не говорю на вашем языке – это ещё ничего не значит.

  Войдя в дом, он аппетитно хрустел кошачьим кормом, недовольно продолжая думать о высокомерии людей. А Антонович Иванович вечером рассказал сыну и внуку о похождениях кошки, и кто её сбивает с толку.

— Вот представляете себе? Глядишь, снова пропадёт не на одну неделю! Эх! – дед посмотрел на сына и укоризненно произнёс. – Вот, Стёпушка, помнишь у классика? «Рожа мерзость мерзостью, однако ж и он строит любовные куры!»

— Да-да, — засмеялся Степан, — как там было? «Парубки гонялись за нею толпами, но, потерявши терпение, оставляли мало-помалу и обращались к другим, не так избалованным. Один только кузнец был упрям и не оставлял своего волокитства, несмотря на то, что и с ним поступаемо было ничуть не лучше, как с другими». Светофор, видимо, как и Вакула, таким же настойчивым оказался.

— Эх, сыночек, всё бы тебе хиханьки да хаханьки! Только Гоголь тут ни при чём! Когда ты, наконец, своей личной жизнью займёшься? Даже у кошек любовь, — начал свои излюбленные нравоучения отец.

— У каких кошек? Вон Болеслав наш любимый, ему бы «жрат» давали и хорошо! – снова пошутил Степан, намеренно используя Витино словцо.

— Вот именно! – рассердился Антон Иванович. – Ты же не Болька! А вон Манечка наша любовь свою нашла. Знаешь теперь, кто её увёл – разноцветные глаза!

— Я ж не такой мачо, как он! У него один голос чего сто́ит! – захохотал мужчина.

— Переживаю я за тебя, мне-то что уж тут осталось? А там и Витёк женится. Как же ты будешь один, бобылём? – вздохнул старик. – Да и я пока жив, может, увидел бы хозяйку, какую в дом приведёшь…

— Перестань, пап, — отмахнулся Степан, — думаешь, так просто найти спутницу жизни? Особенно в нашем возрасте: у каждого своё прошлое. Кто разведён, кто вдовец, как я, дети опять же… Станут ли такие люди родными друг другу?

— По Шурочке страдаешь до сих пор… Но не вернуть её, родимую, царствие небесное… Столько лет уж прошло… Живым живое, не надо на себе крест ставить, молодой ты ещё, — горько выдохнул отец.

  Антон Иванович встал, зашёл в свою комнату, расправил постель и, вздыхая, принялся, как он говорил, укладываться на покой. Укрывшись лёгким, но тёплым одеялом, дед погрузился в тишину замершего дома. А в распахнутое окно врывались неспящие ночные шумы́. Вместе с приятной прохладой ласкового ветерка в комнату непрошено проникали лёгкие ароматы и трогательное звучание приближающегося лета, среди которых слышалась незабвенная песнь соловья. Пел пернатый певец размеренно, никуда не торопясь, вплетая в своё соло до удивления спокойные, умиротворяющие звуки, которые были несколько длиннее тех, привычных, человеческому уху.

  Сегодня утром Антон Иванович видел соловья, сидящего в сплетении веток яблони.

— Такая маленькая, серенькая, практически, невзрачная птичка, которая на первый взгляд вызывает некое разочарование. Вот уж поистине – не всё золото, что блестит. Такой искусный певец и такая, более чем скромная внешность, — подумал тогда старик.

Он знал, что поют в основном самцы, чем привлекают не только внимание прекрасной половины их крылатого общества, но и метят территорию. А вот строительством самого гнезда, как кладкой и высиживанием яиц занимается самка, а пернатый отец в это время не только поёт, но и помогает матери выкармливать птенцов.

  Антон Иванович обнаружил соловья ещё, как только начали появляться свежие листочки на деревьях, а теперь же его песня звучала, словно серебряные колокольчики. С детства это пение было некой сокровенной тайной, маленькому Антошке казалось тогда, что этот маленький птах только одному ему доверил своё искусство, запустил его в святая святых, в невидимый момент приходы весны и долгожданное наступление лета. С малых лет мальчик был знаком не только с коленцами, то есть отдельными фрагментами, птичьей песенки, но и знал их названия: раскат, клыканье, дробь, пульканье, почин.

  А сейчас старик забыл обо всём на свете – он просто слушал, наслаждаясь завораживающими соловьиными напевами. Это был гимн весне, радости, жизненному восторгу, любви…

— Даа, — кряхтя, повернулся на другой бок старик, — у всех любовь, даже у птичек. Даа, любовь. Но ещё немного и отпоют, не до любви будет: забот полон рот, только успевай поворачиваться! А Манька-то опять пропала, видно чёрт её этот, разноглазый, уволок куда. Там тоже любовь в полном разгаре!

  Мари снова исчезла. Болек, как и в прошлый раз, ходил по комнатам и протяжно выл, разыскивая свою названную сестрицу. Мужчины же теперь были намного спокойнее, по прежнему опыту, они поняли, что не сто́ит заранее паниковать, и кошка попросту загуляла.

  Спустя три дня Антон Иванович на участке увидел белого поклонника их кошки. Выглядел он не лучшим образом: грязный, замусоленный, потасканный. Кот, заметив старика, пискляво взвизгнул и метнулся в сторону забора.

— Вот же зараза, чёрт разноглазый! – выругался дед, подумав, что, с другой стороны, это хороший знак, потому что, если появился Светофор, то скоро должна быть и Манька.

  И в самом деле, кошка не заставила себя долго ждать – она показалась именно оттуда, куда только что сбежал её белобрысый кавалер.

— Маня, Манечка! – ласково позвал её Антон Иванович. – Иди сюда, милая.

  Мари, подпрыгнув на месте, обрадовавшись, резво бросилась к пожилому хозяину.

— Соскучилась, — нежно приговаривал старик, гладя по перепачканной шёрстке любимицу семьи, — не ходи ты больше к этому негодяю. Ишь чего удумала! На кой он тебе сдался-то?!

  Все члены семьи не меньше Антона Ивановича радовались возвращению кошки. Её снова выкупали, накормили, а она снова отсыпалась дня два. Больше к Светофору она не ходила, хоть тот и не раз прибегал к ней и зазывно пищал. Мари было бросалась на его звук, но услышав предостерегающий окрик старика, понуро брела в сторону дома. А лохматый соблазнитель, видя грозного деда и его далеко не безопасную трость, с позором и очень быстро покидал участок.

Девдоракский ледник

  Накануне вечером компания пришла к станции, плотно поужинала шашлыком из молодого барашка, запила вкуснейшее мясо изрядным количеством Кахетинского и, развалившись на соломе, долго обменивалась впечатлениями прошедшего дня. Тут же вечером, желающим, было предложено отделиться для путешествия на Девдоракский ледник, до которого от станции Казбек было около десяти вёрст. Таких оказалось довольно много, но большинство высказалось за то, чтобы отправиться туда не раньше девяти часов утра. Сказывалась невероятная усталость за два дня пути – пешком от самого Владикавказа. Желание отдохнуть появилось и от обильного, приятного ужина. Всё это привело публику в настроение, не располагавшее к раннему подъёму.

  Братья, Семён и Николай, ничего не имели против такого раннего вставания (хотя Кахетинскому и барашку отдали должную дань), и желание побольше и побыстрее увидеть новое, привело их к решению соединить приятное с полезным, сговорившись с содержателем почты на станции насчёт пары верховых лошадей. И вот рано утром они выехали в горы, предварительно расспросив хорошенько о дороге на ледник.

  Скалы были мрачны и дики… В этом месте Военно-Грузинской дороги горы почти не покрыты растительностью, только дальше, за перевалом они уже сплошь в зелени. Зубчатые хребты и скалистые утёсы поражали своей суровой красотой. Только в боковых отрогах главного ущелья кое-где видны заросли леса и кустарников. А ближе к дороге нависают сами скалы и крутые обрывы, покрытые осыпями разрушенных каменных громад. Внизу, бурля и пенясь, бежал Терек, шумя на перекатах, и своим быстрым течением, увлекая за собой валуны и камни.

  Утро было чудесное: свежее, ясное. Лошади бодро постукивали своими крепкими неподкованными копытами по каменистой тропинке. Всё дальше, всё выше они уносили ребят к высоким горным хребтам, за которыми открывались новые, ещё более высокие…. На юношах были дорожные куртки и непромокаемые плащи, так как ясной погоде в горах никогда нельзя доверять. Того и гляди набежит туча и промочит насквозь недальновидного путешественника. Через плечо были надеты сумки, в которых лежали горные молотки, записные книжки, небольшой фотографический аппарат и кое-какая провизия на день.

  Лошади давно уже шли шагом, потому что тропинка стала крутой и узкой. Вот поворот дороги, и перед путешественниками открывается захватывающая картина. Серая громада скалистых гор, уходившая ввысь, несколько сдвинулась влево, а справа открывалась глубокая горная долина с причудливо нагромождёнными осыпями скал на её склонах. Густые облака, скрывавшие вершину Казбека, разошлись, и ослепительно белая снеговая верхушка сверкала и сияла в лучах солнца ярким блеском гигантского кристалла. Цепь снеговых вершин, несколько ниже, примыкала к нему и тянулась вдаль, теряясь в облаках. Дорога проходила под крутым скалистым краем обрыва, и в одном его месте шумел водопад и низвергался дальше, в долину, оставляя над обрывом водяной свод. С гор уже веяло холодом, чувствовалась близость ледника. Иногда издалека доносился глухой рокот и перекатывающийся раскат, напоминающий пушечный выстрел. Это с гор скатывались камни и, разгоняясь, неслись вниз по поверхности ледника.

  Полюбовавшись великолепной картиной, исследователи тронулись дальше. Лошади, испуганные шумом водопада и массой брызг, разлетавшихся от него, начали храпеть, прясть ушами и упираться. И пришлось покрепче натянуть поводья и вытащить плётки.

— А ну-ка, давай, опробуем плащи, — крикнул Семён брату (как раз перед самой экскурсией они купили плащи, и торговцы уверяли в полнейшей их непромокаемости). — Проверим, правду ли нам говорили, что их ничто не промочит!

  Николай что-то ответил, но из-за шума ничего не было слышно. Влепив лошадям по хорошему удару и надвинув на головы капюшоны, ребята один за другим выехали под водяной навес. Масса брызг и водяной пыли, как облако, тотчас же окутала их со всех сторон. Но старшему брату показалось этого мало, он заставил лошадь сделать шаг под самый водопад, лошадь Семёна послушно последовала за ним. Через несколько секунд они с хохотом вырвались на другую сторону. Вода струями стекала с них и лошадей, в ушах шумело. Ощущение было довольно «милое», вообразите, что на вас вылили несколько огромных бочек воды. Но плащи оказались на высоте! Одежда под ними осталась совершенно сухой.

  Проехав ещё полторы-две версты, они очутились у небольшой наблюдательной станции ледника. Здесь пришлось оставить лошадей и пойти пешком, так как проезжая тропинка кончалась. Братья встали, размяли несколько затёкшие ноги, съели по паре бутербродов и пошли к леднику.

  Широкая ледяная масса, состоявшая сверху из пористого, ноздреватого горного снега – фирна, лежала в своём глубоком скалистом логовище. Ширина его была около ста пятидесяти саженей. Нижний край спускался вниз по долине, а верхний, загибаясь крутыми поворотами, скрывался высоко в расщелине скал, сжимающих его с обеих сторон, поверхность его была неровная. Казалось, широкая и бурная горная река мгновенно застыла в своём течении. Вдали были видны волны, вздымающиеся на перекатах. Белая, с зеленоватым оттенком, ледяная масса была покрыта трещинами. Некоторые из них достигали аршина и уходили далеко, в глубину ледника. Многочисленные осыпи скал и отдельные камни лежали на его поверхности. Сверху продолжали доноситься ледяные раскаты, отдалённо напоминающие гром. Парни вышли на середину ледника и стали рассматривать его строение.

— Любопытная штука, — задумчиво произнёс Николай, — и как это ловко устроено в природе! Ведь если бы не эти ледяные потоки, да не лавины, то снег продолжал бы бесконечно скапливаться в горах выше снеговой линии, где он никогда не тает. Горы должны были бы, расти и расти в вышину, а весь этот запас влаги пропадал бы даром, никому не принося пользы. Благодаря тому, что ледники медленно двигаются, они постоянно обменивают снег и спускают его по воде в виде льда в долины. Они делают более умеренным климат, лето не такое жаркое, а зима – суровая.

— Да, это так, — согласился младший брат, — только я не соображаю, почему он движется? Лавины падают, потому что ветер сдувает снег, и масса его нависает над пропастью. Тогда достаточно выстрелить из ружья или крикнуть, чтобы свалилась куча снега в несколько тысяч пудов. А лёд чего сползает?

— А разве ты забыл, братец, что давление вызывает таяние? Верхние слои льда давят на нижние. Во льду происходит уплотнение, все пустоты заполняются водой и сейчас же замерзают. Поэтому снег и переходит в лёд, а внизу идёт более сильное таяние и происходит сползание вниз по уклону долины или ущелья.

— Представляю, — произнёс Семён, – помнится, я читал, что движение ледника было открыто случайно. Раньше никто не видел, что он ползёт.

— Да, это Хуги (швейцарский геолог и преподаватель, которого называли «отцом зимнего альпинизма», и автор двух пионерских работ по ледниковым явлениям) первый построил на леднике избушку и наблюдал за тем, что происходит. Получилось, что через год она оказалась на сто метров ниже тех скал, напротив которых он её сначала построил. Потом она съезжала всё ниже и ниже, приблизительно на сто метров в год. А есть ледники, которые движутся со скоростью больше версты в год, например на Гималайских горах. В Гренландии ледники прут по двадцать метров в сутки. Это уже шесть-семь вёрст в год.

— Здорово! — восхищенно заметил Сеня, — но потом этот лёд всё-таки тает?

— Да, — менторским тоном продолжил старший брат, который перед их экскурсией много читал о ледниках, — в здешних местах и Альпах лёд быстро тает, спускаясь ниже снеговой линии. Он заканчивается красивым водяным сводом, так как ледник держится больше боками, а дно под ним свободно. Из этого свода обыкновенно текут ручьи, а иногда целая река воды. Красивая штука! А вот на севере, эти концы ледника, так называемые языки, сползают прямо в море. Они обламываются, и на воде сразу всплывает огромная ледяная гора – айсберг. Отсюда они и происходят, эти плавучие ледяные горы, вроде той, на которую напоролся знаменитый «Титаник». Громадные же они бывают! Плавучая гора в пятьдесят миллионов кубических метров и более, а ведь над водой видна только девятая часть айсберга. Впрочем, не мудрено, что такие громады плавают, ведь каждый приличный ледник одной только Гренландии доставляет в день до двенадцати миллионов кубических метров льда, а в год – три с половиной миллиарда. А сколько их на севере, в полярных материках и на островах…

  Братья поднялись выше по леднику и остановились у края глубокой трещины. Вспомнили замечательный случай, когда один путешественник свалился в такую трещину, оборвавшись на остром уступе. Его спутник считал того погибшим. Но оказалось, что тот вышел на две с половиной версты ниже, через ледниковые ворота. Только сломал руку, да голову побил порядком. А ведь толщина льда бывает двести-триста саженей.

  Всё чаще и чаще дорогу путешественникам преграждали то трещины, то кучи нагромождённых камней, последних было великое множество.

— Вот как разрушаются и как переносятся продукты их разрушения, — вновь заговорил Николай, — смотри, какие махины, какие громадины, кажется, конца не будет, ведь разрушает их что? Вода, ветер, растения. И как разрушает? Выветривает, заставляет осыпаться, вода размывает, уносит, замерзает в трещинах, заставляет скалы долгие годы лопаться и так постепенно за тысячи лет всё уменьшается. Весь вид. Где были горы – стало ровно, где было море – суша… и наоборот. Ведь вода сносит куда-то все эти камни, осыпи, песок. Ледники тоже несут их. И всё это большей частью попадает в моря, осаждается и отлагается там. Образуются новые пласты. А потом смотришь, через тысячу лет опять какие-нибудь вулканические, подземные силы поднимут их, сожмут, скрутят и снова образуются горы. И так опять сначала. Так и жила Земля миллионы лет. Всё повторялось.

— Ну, не столько от вулканических сил идёт поднимание гор, — возразил Семён, — сколько оттого, что земная кора сжимается, и на ней образуются складки, как на яблоке, которое сморщивается, теряя влагу. Или как глина трескается, высыхая.

— Правильно, но ведь от этих трещин в коре земли и происходят землетрясения. Через трещины выходит расплавленная вулканическая масса, которая находится внутри земного шара. Это и есть причина вулканических извержений. А какая масса горных пород образовалась путём извержений! Ведь и Казбек, и Эльбрус – это тоже бывшие вулканы. А кто знает, не заработают ли они когда-нибудь опять….

  Братья замолчали и стали прислушиваться. Грохот, сорвавшейся каменной глыбы, перекатываясь в горох, раздался где-то недалеко, выше по леднику. Несколько секунд исследователи колебались, не зная, что предпринять. Шум не умолкал. Они бросились к краю ледника, ежеминутно ожидая появления летящей глыбы. Но вскоре шум притих, только несколько отдельных громадных камней, делая гигантские прыжки по леднику, пронеслись мимо нас.

— Эй, счастливо! Где-то задержался, — парни стояли и не без волнения прислушивались к происходящему.

  Лица у них сильно побледнели. Скверно чувствовать серьёзную опасность и ощущать себя бессильными перед ней. Вскоре они благополучно выбрались на скалистый берег. Бросив ещё раз прощальный взгляд на величественную и дикую природу ледника и его окрестностей, взяв пару-другую осколков камней и сделав несколько фотографий, братья вернулись к станции, усталые, но довольные!

  Подойдя к ней, они увидели человек пятнадцать своих студентов во главе с профессором, приближающихся к тому же месту. Те тоже увидели их и были страшно удивлены, но когда заметили их верховых лошадей, то поняли, как братья удачно их перехитрили. Семён и Николай поделились своими впечатлениями, прослушали лекцию профессора о ледниках, которая сравнительно мало добавила к тому, что им стало известным от непосредственного наблюдения и прочитанного раньше.

  Солнце начинало склоняться к закату, и запоздавшая экскурсия спешила дойти до ледника, чтобы хотя бы что-нибудь увидеть. А Сеня с братом отвязали своих коней, подтянули подпруги и пустились в обратный путь. Небо расчистилось и уже розовело на закате. Снеговые вершины и вечные льды были тоже покрыты розоватыми отблесками. Вершина Казбека переливалась искрами и яркими блёстками, а в долины уже спускался сумрак, и кое-где облака ползли над обрывами скал, гораздо ниже вершин, как вата цеплялись за выступы утёсов или клубились, выходя из-за скал. Изредка в горах виднелись старые заброшенные аулы с небольшими круглыми башенками.

  Через час экспедиция была на станции «Казбек». На ужин им дали блюдо отличной рыбы – форели, которая водится в горных речках, и конечно, неизменное Кахетинское вино. Все были голодные, как волки, и с превеликим наслаждением истребили всё поданное, добавив ещё ко всему по десятку чебуреков. А ещё через полчаса, усталые, они засыпали на мягкой соломе духана, под меланхоличные звуки зурны, доносившиеся в открытое окно. Гортанный, но приятный, мужской голос выводил заунывную восточную песню под аккомпанемент язычкового духового инструмента.

  Путешественники засыпали, а перед их глазами всё вставали и вставали крутые обрывистые скалы, уходящих в небо гор, пенистый водопад, дикие теснины и могучий оледенелый поток, скованный скалистыми берегами.

Семпервива

  В переводе с латыни «Семпервивум» (Sempervivum) – «живущий вечно», в русском языке получил весьма символичное прозвище: «Молодило».

  Когда-то давно супруга моего кратковременного постояльца прочла в газете объявление, в котором рекламировалось замечательное растение под названием «Семпервива». Особенность этого растения заключалась в том, что оно могло существовать неопределённое время без полной влаги, но будучи снова политым – оживало и покрывалось цветами.

  Будучи любительницей подобного рода достопримечательностей, жена его выписала эту «Семпервиву» и вскоре получила ящичек, в котором довольно небрежно завёрнутое в бумагу, лежало совершенно сухое растение с жёлтыми чешуйчатыми листьями. Растение это было положено в тарелку с водой, и действительно, через несколько дней жёлтый цвет листьев уступил место зелёному, они расправились и развернулись, и вообще всё растение ожило и повеселело.

  Довольно долго всё семейство ждало, чтобы оно расцвело, но дни проходили за днями, недели за неделями, а их «Семпервива» не хотела цвести. Может быть, для этого требовалось что-либо большее, нежели тарелка с водой, но как-никак цветов они не дождались.

  Вскоре вся эта процедура всем надоела, и растение ушло на задний план, куда-то на полку, а оттуда затем было выброшено в сарай. С тех пор это произведение природы эпизодически появлялось у них на окне, найденное кем-либо из семьи на чердаке либо в сарае после нескольких месяцев безвестной отлучки. Чья-нибудь добрая рука клала его в тарелку, наливала воду, и благодарное существо снова оживало, распускалось и зеленело. Как-то его раздавили между сундуками, другой раз его почти дочиста обглодала коза, но и после этих передряг Семпервива оправдала своё название и, помещённая в воду, снова оправлялась.

  Уже лет десять мой постоялец его не видел в доме, но думал, что, если бы оно неожиданно где-нибудь объявилось на чердаке или в погребе и было бы положено в воду, вероятно сейчас же проявило бы все признаки жизни.

  Подобное живучее и выносливое растение значительно позже встретилось ему в Донбассе. Оно не блистало своей внешностью, но также хранило в себе соки необыкновенной жизнеспособности. Вначале слабое и хилое оно начало значительно оживать и крепчать в чашке с водой, и даже более, так как на нём имелись не только побеги и листья несмотря на то, что многие его свойства заставляли относить его к семейству паразитических, и укреплялось оно обыкновенно вблизи какого-либо сильного и здорового каменноугольного организма, как на нём самом.

  Годы войны миновали, начался период революции, и упоминаемое инженером растение начало быстро хиреть. Чахли, положим, и более сильные организмы, но оно захирело гораздо раньше. Затем чья-то заботливая рука спрыснула его водой, оно вновь было зазеленело, но ненадолго, и вскоре было выброшено на задний двор.

  Забытое и заброшенное, оно лежало как мёртвое: ели его дети нужды и экономического потрясения переходного времени, срывали с него листья голодные козы разных милитаризаций и концентраций.

  В тысяча девятьсот двадцать первом году добрая фея, волшебница НЭП, разыскала его, привела в порядок и начала культивировать, приставив к нему даже особого садовника, по имени Акимка Петров, которому поручила следить за растением и старательно его поливать. Что тот и исполнял, причём настолько усердно, что очень скоро истратил весь запас воды, отпущенной ему доброй феей.

  Винить его за это особенно не приходилось – Акимка был малый смышлёный, хотя и не очень грамотный (обычно его звали просто Кимка), в виду чего он обыкновенно и расписывался этим именем, ставя в заключение вместо фамилии одну её только первую букву, а для выразительности после каждой буквы ставил точку. Вдобавок ко всему он был очень старательный, да если уж на то пошло – что спрашивать с такого подростка – ученика садовника, если управляющие целыми большими садовыми заведениями не сумели сберечь запасов оросительной влаги, а лили их такими фонтанами, что и их источники иссякли и высохли преждевременно, и растения начали чахнуть и замирать. А Акимке всё-таки простительно.

  Но как никак, а Донецкая «Семпервива» начала желтеть и слабеть, и листья её заметно сворачивались. Оно, конечно, не страшно: почахнет, посохнет, а там смотришь, опять откуда-нибудь возьмётся водичка. И опять зазеленеет, но всё-таки жалко. Как никак, она цветёт и даёт плоды, а иногда, при хорошей культуре – совсем хорошие плоды, и это надо ценить.

  Может быть, оно и действительно принадлежало к виду паразитических, но природу его не так трудно изменить: надо только дать ему собственное питание, и тогда незачем ему будет питаться чужими соками.

  Однако в последнее время, сказал инженер, у них начал усиленно циркулировать слух, что образовалось новое акционерное общество, которое решило культивировать мелкую каменноугольную промышленность, то бишь Донецкую Семпервиву. Не доверяя своим словам и опытности, Акимка Петров обратился к своей доброй фее с просьбой помочь. И та помогла ему составить такое общество. По-видимому, дело это должно было увенчаться успехом. При серьёзной, деловой постановке, при отсутствии погони за эффектом, при нетребовательности, выносливости и жизнеспособности культура эта не только даст хорошие плоды и выживет, несмотря на трудные условия, но эта засухостойкая культура и окажется в эксплуатации гораздо выгоднее, и это весьма важно и для доброй феи, волшебницы НЭП.

  А Акимку, старательного и преданного своему делу малого, руководство решило при деле оставить и дать ему помощников, а ему поручить, чтобы за ними присматривал, иначе опять ничего не выйдет, потому что добрую фею слишком долго искушать не следует.

Аппендицит

Ровный жёлтый свет лился из-под оранжевого абажура, под его мягким теплом за круглым обеденным столом, покрытым тяжёлой с кистями скатертью, расположился хозяин этой небольшой комнатки со своим племянником.

— Натанчик, Бибушка спит уже? – наливая жиденький чай в чашки из старинного фамильного сервиза, поинтересовался Яков Аронович. – Хотя шо я спрашиваю? В такое время суток не спят только старые маразматики да гусары.

— Кто же интересно мы с вами, дядюшка? – засмеялся капитан.

— Мы давно не видевшиеся родные люди, мой дорогой! Если бы была жива твоя мать, моя бедная сестра, — Яков вздохнул, — если бы была жива моя бедная, Цефочка! Никогда не думал, шо я её так люблю, а теперь, когда её нет, когда она мене так нужна… Что ей говорил всегда? Как ты думаешь? Я не признавался ей в любви. Я говорил ей: «Цефа, не делай мене беременную голову! Или Цефа, не смей мене возражать! А когда она отвечала, шо не возражает, а молчит, тогда возражал я и велел убрать мнение с её лица. А когда мене спрашивали: «Яша, счастливы ли Вы со своей Цефочкой? Я, старый осёл, говорил: «А куда теперь мене деваться?» А какую она готовила на завтрак шакшуку?! Это ж умереть – не встать, проснуться в слезах! Вот это была любовь! Настоящая! А теперь…Без любви разве жизнь? Не жизнь, а так… расписание! Мне говорят: Яша ты ещё ого-го! Женись! Ну, во-первых, она уже не будет моей бедной Цефочкой! Да и я… Кто я теперь такой? Старик! А от старика что толку? Молодая только привыкнет… и… вари кутью!

— Дядя Яша, — прервал душевные стенания старика Натан, — Вы так часто вспоминаете про свой случай с аппендицитом, что мне очень хочется его послушать.

— Не болтай ерундой, мой дорогой! Шо там слушать про болячки старого дяди?

  Но потом он всё-таки поддался на уговоры племянника и начал: «Когда-то, когда ещё была жива моя бедная Цефа, я жаловался ей, шо у мене аппендицит.

— Почём ты знаешь? – спросила мене моя несчастная супруга.

— Мне сказал Бернштейн, — ответил ей я.

  И вот через неделю мене уже надо было делать операцию. А в ту неделю необходимо было снести на Благбаз скатёрки, кофточки и юбки, так как нечем было заплатить врачам. И вот наступил тот день.

— Ой, Цефа, зачем ты ревёшь? Зато я вернусь целый, — сказал я своей ныне покойной жене.

— Ох, Яша, Яша! Как же не реветь мне? А вдруг денег не хватит заплатить врачам? Ведь мы продали на Благбазе три кофточки, три юбки и три скатёрки. И получили три рубля.

— Ну, хорошо уже.

— Иди, а то опоздаешь, Яша, — любовно-укоризненно посмотрела на меня мадам Ривман.

  В больнице я принялся осматривать помещения. Когда я вошёл в операционное отделение, там делали операцию одной барышне.

— Неужели и мене будут вынимать кишки? Ой, Цефа, Цефа! – в отчаянном страхе воскликнул я.

  Но мене сейчас же вывели оттуда, шоб не испугать больную, и отправили домой. На другой день мене велели идти в операционную комнату. Там мене положили на стол и дали понюхать хлороформу, а потом заставили считать до трёхсот.

— Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять и десять копеек, — досчитал до девяноста девяти я, — рубль!

Наконец я договорил до трёхсот.

— Три рубля. Это мы получили за три кофточки, три юбки и три скатёрки, — заплетающимся языком произнёс твой бедный дядя.

Врачи, конечно, очень смеялись, но так как я уже спал, то операцию мене сделали благополучно.

— Ну, шо Яша, хватило у тебя денег заплатить врачам? – таким вопросом встретила мене моя супруга Цефа, когда я выписался и приехал домой.

— Я же заплатил три рубля, а операцию они уже мене сделали. Шо ж, если мало? Не станут же они мене обратно резать, шоб вставить назад мой аппендицит».

Натан громко расхохотался, но потом, опомнившись, что он может разбудить дочь, зажал себе рот ладонью, но смех всё равно упрямо прямо-таки распирал его.

— Натанчик, — укоризненно произнёс Ривман, — я себе-таки знаю, а ты себе думай, шо тебе угодно.

Дядя Ваня

  Музыку я любила всегда: бабушка преподавала фортепиано в музыкальном училище, папа прививал хороший музыкальный вкус, мама замечательно пела. Но моей первой большой любовью к музыке стала гармошка. Она буквально покорила меня, моё воображение.

  Мои современники, наверняка, помнят, как раньше отмечали праздники: не только в деревнях, но и в городах ни один из них не обходился без весёлых песен и танцев под гармонь. Гуляли всем двором: Пасху, Новый год, свадьбы… Их отмечали с особым размахом, по три дня. А ещё… звали на «печёнку». Что это значило? Резали свинью, а потом накрывали богатый стол и звали гостей. Кроме мяса было великое множество вкусностей: соления, пироги, ягодные компоты. И всегда пели, а играл дядя Ваня – сосед моих дедушки и бабушки. Как и его жена, он был улыбчивый, не скандальный человек. Его приглашали на все торжества не только люди их двора, но и близлежащих тоже.

  Дядя Ваня Гурьянов. Как я уже сказала, он жил в одном подъезде с моими бабушкой и дедушкой, был женат и воспитывал троих сыновей. Дядя Ваня был ветеран войны. На фронте ему оторвало половину пальцев на руках, но это не мешало ему быть виртуозным гармонистом. Когда дядя Ваня был приглашён на праздник, я, не отрываясь, смотрела на него. Я была заворожена его игрой. Я глядела на его покалеченные пальцы, которые взрослые называли «культями», и восхищалась их мельканием по кнопочкам гармошки, звуками, которые лились от этих мельканий и соприкосновений дяди-Ваниных рук с маленькими беленькими кнопками. Сам инструмент, который те же взрослые называли Тульской хромкой, также невероятно восхищал меня: красная блестящая гармонь, расписанная весёленькими цветочками, её ремешки источали тонкий колдовской аромат кожи.

  Когда дядя Ваня на время оставлял гармошку на стуле, чтобы немного отдохнуть, я не смела подойти, чтобы притронуться к ней (хотя мне очень этого хотелось!). Я лишь со стороны восторженно смотрела на это музыкальное чудо. После чего дома я мастерила гармошки из тетрадных листов, которые смутно были похожи на настоящий инструмент, и ко всему прочему, они не издавали никакого звука, а это было главное!

Спустя некоторое время папа подарил мне игрушечную гармошку – счастью моему не было предела. Казалось, чего уж проще нажимать на кнопки и растягивать меха, ведь у дяди Вани это получалось легко и весело. Вот и моя гармошечка, в отличие от своих бумажных предшественниц, уже стала издавать звуки, но какие они были: писки, визги, не более! Да и я со своими, как мне казалось раньше, проворными пальцами (которые на самом деле оказались очень неловкими и неповоротливыми) и в подмётки не годилась дяде Ване с его культями, как и моя детская гармошка была лишь жалким подобием его настоящей певучей гармони.

  Всю свою жизнь я люблю музыку, мои дети получили, а внуки получают музыкальное образование, все музыканты вызывают у меня уважение и восхищение, а музыкальные инструменты – трепет… Но никогда и ничто не вызывало у меня тех чувств, как гармонь, та дяди-Ванина гармонь. Та «Тулка», которая плакала и пела, заставляя пускаться в пляс. Та «Тулка», при звуках которой, я видела широкие русские поля, леса и реки, весёлые праздники. Та «Тулка», мелодия которой была очень простой, трогающей до глубины души, самой родной на свете. Да, именно родной!

  Сейчас неожиданно всколыхнувшиеся воспоминания заставили задуматься, почему именно та гармонь так покорила моё сердце? Почему эти детские ощущения стали такими яркими, запомнившимися на всю жизнь? Отчего фронтовик дядя Ваня стал для меня самым искусным виртуозом? Ответ, я думаю, очевиден – ведь именно гармонь стала для меня воплощением родины, символом России, объединившей вокруг себя таких же родных и близких людей, умеющих не только хорошо и честно работать, но и правильно, и весело отдыхать, людей, всегда готовых поддержать в трудную минуту. И до сих пор, когда я слышу задорную молодецкую удаль или тоску по родной сторонке в знакомых напевах русской гармони, я вспоминаю то далёкое время, наш милый двор и непревзойдённого виртуоза дядю Ваню.

*****  

Рубцовская осень

Я люблю Вологодские ночи
И прогулки при сонной луне,
Дни, что стали однажды короче,
Те стихи, что читаешь ты мне.

В них Рубцовские строчки про осень,
Про мороз и про пристальный взгляд,
Русский Север, что дорог мне очень,
Неба синь, что люблю без огляд.

Палисада резного ажуры,
Раскалённые крыши в июль,
Крепкий чай под большим абажуром,
Ветерок, колыхающий тюль.

Всё родно, по-сердечному мило: 
Каждый домик, тропинка, река…
Здесь безумно бываю счастливой!
Нет милей и родней городка! 

***** 

Люблю я Вологду. Люблю тебя,
Люблю её, поскольку в ней есть ты.
Люблю за то, что в ней мои друзья,
Люблю газонов пёстрых лоскуты.

Люблю к перрону тихо подъезжать
И радоваться предстоящим дням,
Люблю её, как книгу, открывать,
Бродя по строчкам древнего кремля.

Люблю тонуть в полуденной грозе,
В изломе вспышек в зареве цветном,
Идти с тобой по вымокшей косе
Счастливой, беззаботной и босой.

Люблю старинный, юный город мой!
И всё, что связывает нас с тобою,
Ты то, что называется мечтой,
Родной сторонкой, самой дорого́ю! 

***** 

Вологодский Новый год,
Отошли в декабрь морозы,
Под сугробом скрылся лёд,
И на небе тают звёзды.

Иглы снега не видны
Под пушистою попоной,
Мимо ёлок бродят сны,
В хвое путаясь зелёной.

Лапы заплела метель,
Припорошила макушки,
Взбила пышную постель
И пуховые подушки.

Зимний ветер незлобив,
Скачут юркие синицы,
Этот год неповторим,
Как и в инее ресницы!

***** 

Дочь Русского Севера

Знакомы мы с тобой пятнадцать лет –
Для вечности лишь сущее мгновенье.
Люблю рябин твоих осенний цвет,
На алой зорьке летних дней рожденье.

Огромные в полнеба облака,
Лесные реки, синие озёра,
В тенистых кронах голос ручейка,
Клён во дворе отчаянно зелёный.

Там «Песняров» о Вологде напев,
Давно звучащий в нас, как символ,
Спокойный, мягкий говор нараспев,
И жить я без тебя теперь не мыслю.

Хочу пройтись по улочкам твоим,
Любуясь деревянною резьбою,
Пройтись неспешно, уловив твой ритм,
В ажурные укутавшись покои.

Поговорить с душевными людьми,
Которыми богат ты, тихий город,
Евковки зимней увидать огни,
Услышать звон Софийского собора.

Люблю тебя, дочь северных краёв,
Люблю изящность Батюшкова слога,
Деревни прозу, что воспел Белов,
Люблю поэзию великого Рубцова.

Творенье древнее, услада для души,
Ты Севера Российского столица,
Любовью и меня ты иссуши,
Добавь надежды в жизненной странице.

***** 

Кувшинки кружат на воде,
Звенит весельем теплоход,
Луч преломился на волне,
Шумит на палубе народ.

Касаясь бережно щеки,
Дыханьем жарким обожжёшь,
И пальцы трепетной руки
В ладонях нежных ты сожмёшь.

В шампанском пляшут пузырьки,
И ветерок летит шальной,
Вздымая брызги вдоль реки,
Маня её вслед за собой.

Счастливый Вологды напев
Из древнерусской старины,
Навеки душу мне согрев,
Волшебной сказкой входит в сны.

Он возвращает вновь и вновь
В часы, что не было милей,
Где ярче радуги любовь
И фейерверк тех летних дней.

*****  

Вологодский Есенин

Мне стала Вологда ещё дороже – 
Есенин дважды в этих землях был.
Гулять по улицам по тем, что и Серёжа,
Берёз коснуться тех, что он любил.

До церкви Кирики-Улиты прокатиться,
Где он венчался с Зинаидой Райх.
Качаловскому Джиму поклониться,
Присесть к поэту на скамейку невзначай.

Осановская роща растревожит,
Воспоминанья всколыхнутся вновь,
Но бронзовый Есенин стих не сложит,
Теперь не та увы его любовь.

Холодной волей сердце остудило,
В гостиницу зимою занеся,
Но жизнь короткая, как вспышка, осветила
Весь мир. Читает гения деревни вся Земля! 

***** 

За окнами снова завьюжило.
Февраль рукодельно наплёл
Ажур вологодского кружева,
Снежинок гурьбу в парк повёл –

Пусть вместе с детьми веселятся,
Катаются с горок крутых.
А взрослые хоть и бранятся,
Но рады забавам смешным.

И как ни крути, но придётся
Метелям уйти, сдать права –
Ведь солнышко в небе смеётся,
Отходит старушка-зима,

Прощается с нами со всеми,
Печёт всю неделю блины,
По белой даря хризантеме
Дубам, что в неё влюблены:

И пусть хоть недолго… Любили ж!
Она обнимала их всласть.
Душа в душу с нею прожили,
Но кончилась на́леди власть.

Пригреет другая уж скоро,
Окрасит зелёным поля.
Припрятав до времени холод,
Закружится в вальсе Земля.

День рождения дедушки

  День рождения дедушки Коли, старшего дедушки-Сениного брата. Он старше Семёна всего на десять месяцев. Жил он в частном доме по улице Жуковского вдвоём с бабушкой Катей, и Вале очень нравилось у них бывать. Во дворе у них была собака, а летом было превеликое множество цветов: пионы, георгины, астры. В доме с высоченным деревянным крыльцом была веранда, кухня и три небольшие комнаты. Под умывальником у них стояло ведро, которое нужно было выливать, а окошки были с маленькими форточками, смешно называемые бабушкой Катей «фортками».

  Когда пришли гости, дедушка Коля ещё брился: на столе стояли зеркало и мисочка с водой. Николай Семёнович взял помазок и, намылив его, тщательно начал намазывать щёки. После чего он взял бритву с ослепительно сверкающим на солнце лезвием (позже Валя узнала от папы, что она называется страшным словом «опасная»!)

  Девочка завороженно смотрела на манипуляции дедушки Коли, потому что для неё это было ново и необычно – ведь её папа брился обычной электрической бритвой. После Валя спросила у него, есть ли безопасная бритва, раз есть опасная? И папа показал ей другую: «безопасную», которая была не такая страшная, но тоже с лезвиями, и не понятно почему тогда безопасная? Как и не понятно было и то, почему прибор, который папа сделал из двух пустых консервных банок назывался «вентилятор», а не «вертилятор» – ведь крылышки у него же вертятся!

  В тот день хозяйка напекла вкусных пирогов и приготовила зразы, Вале они не очень нравились, потому что внутри них были яйцо и лук, который она терпеть не могла.

— Валя, почему ты заразы не ешь? — пошутила бабушка Лена.

Внучка сморщила носик: «Там лук». –

— А ты хоть мясо съешь, — предложила бабушка.

  Девочка немного поковыряла вилкой котлетку, попробовала чуть-чуть и больше не стала, отдав предпочтение рыбному пирогу. Потом все ещё немного посидели, взрослые попели песни, Валечку попросили рассказать стихотворение Маршака «Старуха, дверь закрой!» (её всегда просили читать стихи, особенно все любили этот). Когда девочка добралась до места «из бочки выпили пивка», бабушка Катя вставила: «Как мы с дедом», а Вале стало так смешно, что она еле сдержалась, чтобы не рассмеяться, но увидела, что мама незаметно для всех погрозила ей пальцем.

  После все попили чай и стали собираться домой. Валя уже была почти одета и ей надоело ждать этих взрослых.

— Валечка, иди сюда, — дедушка Коля позвал её на веранду, — на, — он протянул девочке книгу, — это сказки великого датского писателя Ганса Христиана Андерсена.

— Спасибо, — Валя была очень рада – книга была толстая и, наверное, очень интересная: у неё тёмно-синяя обложка с изображением человека в шляпе, которая называется цилиндр, — а это кто?

— Это трубочист, сама всё узнаешь, когда прочитаешь.

Взрослые, наконец-то, собрались.

— Не бойся гостя сидящего, а бойся – стоящего, — громко провозгласил дедушка Сеня, — Лена, сколько уже можно копаться?

— Катя — копа, а Лена ещё больше копа, — засмеялся дедушка Коля.

  Дедушка Сеня облокотился на посудный шкафчик, стоящий недалеко от дверей. И вдруг неожиданно верхняя его часть с грохотом полетела вниз. Что тут было! Горы разбитой посуды, суета, шум, крики бабушки Кати. Все бросились наводить порядок. Мужчины водрузили шкаф на место, женщины сметали осколки, убирали уцелевшие склянки заново в шкафчик. И когда был наведен полный порядок, дядя Коля, брат папы Валечки, подошёл к шкафчику, потрогал (тот крепко держался), и недоуменно произнёс: «Не понимаю, как папа мог свалить его?» И точно так, как и дедушка перед этим, прислонился к нему. Тот, словно желая продемонстрировать — как, не заставил себя долго ждать и повторно рухнул на пол. Что там первое происшествие?! Дом потонул в невероятных звуках: Валечкин папа хохотал, бабушка Катя чуть не билась в истерике, остальные просто голосили.

— Коля, как тебе не стыдно?! — укоризненно произнёс дедушка Коля.

— Он это специально, я знаю! Но зачем?! — ругалась злая хозяйка.

— Тётя Катя, да ты что? Я не нарочно, — пытался объяснить дядя Коля.

А у Валиного папы от смеха, аж слёзы текли из глаз.

— Толь, перестань, — одёрнула его жена и предложила, — давайте мы поможем.

— Ну уж нет, хватит, — испуганно заявила бабушка Катя, — лучше идите домой.

  Но шкаф всё-таки вернули на прежнее место, а вот посуду решили не трогать.

  По дороге все обсуждали этот случай.

— Я же правда не специально, — говорил дядя Коля.

— Думаешь я специально? — спросил дедушка.

А Валин папа снова засмеялся: «Но у Коли это выглядело именно так». 

— Тем более, ты ещё больше разозлил её своим смехом, — сказала мама.

— Да, может он у нас масла в огонь подлить, — поддакнула бабушка.

— Вот здо́рово! Нашли виноватого! Я-то тут причём? – фыркнул Толя.

Стихи о Санкт-Петербурге

***** 

Холодные тучи над тёмной Невой,
Небес кромку трогает шпиль,
Застыли мосты над старинной рекой,
Закованной в медленный штиль.

Уютные яхты плывут неспеша,
Качается в волнах фрегат,
В лучах уходящих заря хороша,
Багрянцем расплёскан закат…

Петровское время и флота подъём,
Могучий и юный царь-град,
Изящный шедевр, всё, что нужно при нём,
Достойный похвал и наград.

Свинцовые воды секреты хранят,
Батальные, страшные дни,
Смятенье земли в очаге Октября,
«Авроры» залп помнят они.

Блокада, разруха и тяжесть войны,
Голодный и нищий народ,
Но улицы каждому сердцу важны, 
Не сгинет, в огне не умрёт.

Промчалось так много, но всё же он жив,
Великий и гордый герой,
По-прежнему статен и дерзко красив,
Душою всегда молодой.

*****  
Петербург

Город стильный, европейский, город дворянин, 
Город, льющий к самым крышам рек ультрамарин,
По каналам и заливу мчатся паруса,
Улетает крик туристов прямо в небеса.

Город смелых небоскрёбов, разводных мостов,
Парков древних и музеев, питерских котов.
Город памятной блокады, истинный герой,
Шпили замков дарят солнцу лучик золотой.

Разве есть ещё похожий город на Земле?
Город с белыми ночами, ливнем в декабре.
Самый лучший и красивый, Родина творцов,
Площадей, дворов-колодцев, сказочных дворцов.

Утром выбросят фонтаны брызги хрусталя,
И о «грусти налетевшей» пропоёт струя.
Город свежестью умытый глянет в облака,
Подмигнёт ему оттуда дальняя звезда.

И на целом белом свете вёсен нет и зим,
Нет стихов, и нет поэтов, нет таких картин.
Нет театров, нет эстрады, зелени садов,
Нет туманов и «Авроры», западных ветров.

Город, льющий к самым крышам рек ультрамарин,
Город стильный, европейский, город дворянин,
И на целом белом свете вёсен нет и зим,
Нет стихов, и нет поэтов, нет таких картин.
В сердце ты один!

И на целом белом свете вёсен нет и зим,
Нет стихов, и нет поэтов, нет таких картин.
В сердце ты один!

И на целом белом свете вёсен нет и зим,
Нет стихов, и нет поэтов, нет таких картин. 

***** 
872 дня

Вы дорожили каждой пайкой,
Каждой крошкой хлеба,
Ещё дороже вы ценили жизнь.
Отцы и братья воевали в небе,
В окопах мёрзли, в танках – на врага,
А вы в тринадцать, в десять – на заводах
Стояли от звонка и до звонка.

Тонки́ и бле́дны, вы рвались на крыши,
Чтоб «зажигалки» сбросить – дом спасти.
От голода и холода, не выжив,
Вам не было… мешает боль сказать… пяти…

Мешает горечь, слёзы, боль утраты 
И… ненависть. Да, ненависть к врагу,
Любовь к советскому, родному Ленинграду!
Вы выстояли! Как? Известно Богу одному…

Вы не сломались, не сгорев в измене,
В сомнениях… Стояли до конца!
Ведь с вами был ваш город, с вами – Ленин,
И имя града согревало вам сердца.

Вы с нами! Живы, одолев блокаду,
Вы живы вечно, в памяти навек!
Поклон вам низкий, вам и Ленинграду!
Поклон тебе, блокадный человек!

Крах человечности

   В кабинете было холодно, Клим подошел к окну и дотронулся до батареи, так и есть – еле теплая. Он посмотрел на соседний стол с кипой толстых скоросшивателей.

— Опять Серега опаздывает, это уже вошло в систему, — недовольно подумал Измайлов.

  На его столе дел было не меньше, но порядка все-таки побольше. С Сергеем Зайцевым они были ровесниками, но напарник всегда посмеивался над педантичностью Клима и недовольством зайцевской безалаберностью, поэтому частенько называл его дедом. Дверь по-хозяйски распахнулась.

— Здоро́во, Измайлов! – небрежно бросил начальник, по пути ослабляя узел галстука на рубашке.

— Здравия желаю, товарищ… — вытянулся по струнке Клим.

Поморщившись, шеф отмахнулся, призывая подчиненного сесть.

— Что, как обычно? – полковник кивнул на стол Зайцева. – Уволю к чертовой матери!

— Работать и так некому, — намекнул сыщик.

— Ладно… Ты мне лучше скажи, что у тебя с делом о наезде?

— Я бы сказал об убийстве… — возразил Клим.

— Ты не знаешь чей это сын?! – от гнева покраснел начальник.

— Угон транспортного средства, вождение без прав в алкогольном опьянении, в результате чего погибла пожилая женщина.

— Клим, — уже спокойнее проговорил шеф и тронул его за руку, — ну ты пойми… Молодой пацан, несовершеннолетний еще. Мать умерла, когда он еще под стол пешком ходил, отец вечно занят, сам понимаешь, няньки воспитывали, а тут еще с картами связался… Неужели тебе не жалко его?

— А женщину? – сузил глаза Измайлов.

— Да, жаль, но сам говоришь – пожилая, а у мальчишки вся жизнь впереди. Кстати, надо казино это подпольное тряхануть – родитель слезно умолял! Короче, давай, закрывай дело и берись за это доморощенное казино, — начальник покровительственно похлопал сыщика по плечу.

  Промучившись всю ночь в коротком беспокойном сне, Измайлов сидел в кабинете, подперев голову и тупо уставившись на стол Зайцева. Напарник сегодня на удивление рано появился на работе, очевидно, накануне получил хорошую взбучку от начальства. Рыжий Серега ввалился в кабинет, неся вместе со своей огненной медью лучи горячего летнего солнца.

— Спишь?! – просиял на все тридцать два крепких, сверкающих белизной зуба Зайцев, одновременно заражая полыхающей энергией всех и вся, что даже Измайлов улыбнулся, хотя сам не понимал чему, и вкратце обрисовал ситуацию с делом, которое шеф настойчиво требовал ему закрыть.

— Даа, ситуация, — покачал головой Серега, — и не знаю, что тебе посоветовать… Даже если ты пойдешь против, то что будешь иметь? Увольнение и все равно прекращение дела, потому что найдется кто-нибудь другой, который пойдет на сделку с совестью, особенно за приличное вознаграждение. А если нет…

  Дверь кабинета резко распахнулась, впуская внутрь начальника отдела, прервавшего душещипательную беседу своих подчиненных.

— Что, Измайлов, надеюсь, сегодня дело будет сдано, — и не дожидаясь ответа Клима, вышел.

— Не решился отказать? — хмыкнул Зайцев и беззаботно покинул свое рабочее место.

  Измайлов остался один. В кабинете снова стало тихо, только старые батареи глухо щелкали, еле гоняя внутри себя воду. Он медленно провел рукой по папке с делом, будто пытаясь нащупать на ее поверхности ответ. Справедливость…

Сколько раз он произносил это слово на допросах, в протоколах, и, может быть, даже в отчетах перед руководством. Но что оно значило на самом деле? Закон? Совесть? Или всего лишь удобную формулировку для тех, кто сильнее, или тех, кто хочет оправдать этим словом удовлетворение своей жестокости по отношению к другим?

Сама жизнь давала ему очевидно простой путь: закрыть глаза, сохранить место, не идти против системы. В конце концов, если не он – это сделает кто-то другой и, возможно, даже быстрее. Без лишних вопросов и бессонных ночей в раздумьях.

Но была и другая сторона – женщина, которая не вернется домой. Не просто женщина, а в этой ситуации, учитывая холодность окружающих Клима коллег, олицетворение умирающей в людях человечности. Остались лишь пустая квартира, оборванная жизнь, чье-то невысказанное признание или прощение. И парень, который должен был понять, что за поступки нужно отвечать. Не из мести – ради смысла. Ради того, чтобы общество не поощряло безнаказанности.

  Справедливо ли жертвовать собой ради принципа, если результат все равно будет тем же? Или справедливость начинается именно с отказа от удобных компромиссов?

  Клим лишь посмотрел в окно. Серый жестокий город жил своей обычной жизнью, не зная о его сомнениях. Измайлов взял папку в руки и впервые за долгое время понял: самый трудный приговор – тот, который человек выносит сам себе.

Истории для внучки. Не вылюбить до дна

  Бабушка неожиданно замолчала, немного пожевала губами и, аккуратно сложив их бантиком, вкусно, по-особому сладко, причмокнула. Лера внимательно посмотрела на неё, однако попросить продолжить рассказ не решилась, боясь спутать интересный сюжет, но втайне девочка надеялась, что бабушка лишь ненадолго остановилась и скоро продолжит своё повествование. А та с некоторым разочарованием взглянула на свои натруженные руки, усталыми птицами, расположившимися на её чистеньком фартучке, а потом посмотрела вдаль за окно, где вольно раскинулся снежный простор. Круглый кухонный стол был залит тёплым оранжевым светом старинного абажура, кокетливые чашки забыто стояли на льняной узорной скатерти, обидчиво храня в себе остатки ароматного, но уже остывшего чая.

— Вот ведь, не руки, а страх один, — тронула свои скукоженные пальцы Пелагея Никитична, — а всё от работы непомерной… Как вспомнишь, жизнь какую прошла! А смолоду ведь и знать не знала, и ведать не ведала, что испытать придётся. А ведь как я у отца с матерью жила, точно, как в стихе – птичка божия не знала ни заботы, ни труда… Даа, — старушка снова глянула на улицу и неожиданно сменила тему. — Зима! Любишь зиму-то?

Бабушкин взгляд метнулся в сторону внучки – девочка замерла и, боясь пропустить продолжение истории, просто быстро кивнула в ответ.

— Зимой здо́рово! – не смогла сдержать своего восторга по поводу любимого времени года Лера.

— Ну к родимцу! – в отчаянии махнула рукой бабушка. – Щас и снега-то столько нету, как ране! Вот бывалоча снегу как навалит – под самые крыши, дверь иной раз утром не открыть! А морозы какие были: птичка на лету падала – замерзала. Но хоть и суровые зимы были, а любили мы их, ребяты! Дети ж были, нам что? Знай веселись, да радуйся! А вот у взрослых работы было всегда, к холодам готовились заранее: мужики дерева рубили, сыновья с ними в лес ходили, потом помогали в деревню дрова доставлять, сразу старались побольше навозить, чтоб на всю зиму хватило. Бабам тоже работы доставало: как скотину забьют – всё расплантовать надо: куда какое мясо; с осени ещё овощи с огорода засолить, грибы-ягоды насушить, но это девки подмогали, да ма́лые, что поме́не были, те, что в лес за этими самыми грибами-ягодами и ходили. А вечерами варежки вязали, носки, шарфы, тулупы шили, рубахи. Хоть тяжело было, но и радости хватало, весело́ было – находили время для развлечений. Накатаемся с ребятами на горках, а потом сядем все у печки и песни поём, сказки сказываем. Праздники опять же: и Рожество, и Святки…

Пелагея Никитична перевела взгляд на внучку, и по Лере полыхнуло голубое сияние родного любимого взгляда.

***** 

  В высоком морозном небе, окружённая россыпью мелких придворных звёзд, висела холодная белая луна и лениво рассеивала скупой, едва заметный свет, на уснувшую промёрзлую землю.

  Никита Андреевич Кириллов остановил разгорячённого от быстрого бега коня и спрыгнул у ворот. Распахнув их, он вошёл в тщательно расчищенный сыновьями двор. Закрыв хлев, хозяин остановился посреди своего добротного хозяйства и, сдвинув на макушку шапку, задрал вверх голову. Несмотря на то, что зима была непростым временем, временем забот и испытаний, он любил это особенное, волшебное время года, когда всё, вот как сейчас, погружалось в тишину и покой, а чёрная и будто неряшливая после осени родимая земелюшка укрывалась белоснежной пушистой шалью.

  Кириллов постоял ещё немного и, с наслаждением вдохнув прозрачный и чистый морозный воздух, вошёл в тёплый, дразнящий ароматом хлеба дом, его дом, защищающий от шума, дел, суеты будней; дом, где царил мир, лад, где его окружали любовь, покой, забота и смех детей.

— Вот оно счастье! – подумал он, от порога заметив супругу, спешащую ему навстречу.

— Здравствай, Никитушка! – тихо улыбнулась ему женщина. – Озяб? Холодно́ как на воле сегодня! Раздевайся, я щас быстренько на стол соберу.

  Хозяин прошёл в горницу и, ненадолго остановившись перед тускло светящейся лампадкой, наскоро перекрестил лоб.

— Не колготись, Танюша, — ласково произнёс он и тронул за плечо жену, — молока поем и бу́дя.

— Как же так? – удивлённо посмотрела на него женщина, отрезая на груди ломоть душистого ноздреватого хлеба. – Как же, не хочу?! Цельный день бегаешь, день-деньской, умаялся поди?!

— Барин сегодня расщедрился – накормил от пуза: сама знаешь, на столе-то у него и стерлядка, и икорочка, и мясо. Даа, он и ребятам нашим гостинчиков передал, — Никита Андреевич вытащил из-за пазухи кулёк и, положив его на край стола, показал супруге сахарные печатные пряники.

— Батенька! – раздалось откуда-то от полатей и перед родителями предстала юная русоволосая красавица со следами-оспинками на милом лице. Девушка бросилась в объятия отца.

— Любушка моя, — ласково произнёс Никита Андреевич и, улыбнувшись, чмокнул её в висок.

— Любимица отцова, — пряча улыбку с шутливой укоризной посмотрела на дочь Татьяна Филипповна, — спать иди, вон все спят уже, а то завтра мне подмогнуть надо: и напрясть, и наткать, и еды наготовить…

  Пелагея, не смея перечить матери, послушно направилась в сторону печи, Кириллов проводил дочь взглядом и уселся на лавку: «Строга ты к ней, Татьяна! Пелагеюшка и так умница, да и Натальюшка тоже – вон какая чистота в избе! Даа, хорошие дочери у нас выросли, глядишь скоро выпорхнут из родного гнезда». Татьяна вмиг погрустнела и налила мужу в миску молока. Тот взял краюху хлеба, деревянную ложку и с аппетитом из неё отхлебнул.

  За долгую зимнюю ночь мороз немного отпустил, уступив очередь вьюжной метели. На ветвях деревьев, словно кружева искусной рукодельницы, повис иней. Всё вокруг блестело мириадами снежных бриллиантов. Снег усы́пал крыши и теперь уютно лежал на них, словно защищая жителей от любых напастей. За оградой раскинулась нетронутая следами таинственная белоснежная гладь.

  Ещё немного и побегут, протаптывая дорожки торопливые шаги работающего люда, которому особо и некогда любоваться великолепием зимней сказки, гармонии природы, ведь ему нужно думать о хлебе насущном, вот поэтому он и встаёт затемно, накалывает дрова для печей, которые потом весело гудят, наполняя дома теплом, ароматом пирогов и картошки; а сам трудовой народ уже мечтает о наступлении весны, тепла и об уходе злых морозов, хотя с оттепелью придут новые заботы – работы в полях и огородах.

  И только ребятня пока беззаботно спит под тёплыми одеялами, но вскоре разбуженная дразнящими запахами еды, обрадуется, глянув за окно, и по-быстрому поев, побежит на улицу лепить снеговиков, с воплями мчаться с крутых горок, кататься на скользкой замёрзшей речке. Их крики, смех, визги перекликаются с перестуком дятла в лесу, с беспечной трескотнёй сорок. А вот молодёжь может предаться досугу только ближе к вечеру – у них, как и у старшего поколения, дел невпроворот. И тогда, как младшие катались на салазках, лыжах и коньках, играли в снежки, девушки и юноши были заняты делами, помогали взрослым, и им так же было не до заснеженных пейзажей и красоты зимнего леса.

  Но зато долгими зимними вечерами собирались всей семьёй, пели песни, играли, девушки гадали, молодёжь ходила друг к другу в гости, устраивала посиделки. Именно в такие зимние вечера, под завывание вьюги, задушевные разговоры в кругу близких казались особо ценными, а бабушкина сказка, иногда слышанная сотни раз согревала сердца не только её маленьких внучат, но и неоднократно битого жизнью, огрубевшего душой, немногословного, но очень доброго и мягкого, хозяина дома.

  Кириллов вышел на улицу, там только-только забрезжил рассвет. Огромная жёлтая луна, круглая и ноздреватая, словно ароматный блин его милой Танюши, лениво висела над самой головой Никиты Андреевича, роняя в снег тускловатый рассеянный свет.

— Гневная ты какая нонче, — с укором коротко бросил ей управляющий и прошёл в сторону сарая.

Под его ногами морозно и весело заскрипел матовый снежок, дружелюбно «заговорил» с человеком, будто пытаясь задобрить того, в отличие от молчаливого ночного светила.

  Кириллов посмотрел на ожидавшие своего часа сани с расторащенными оглоблями, а потом подошёл к рыженькой лошадке и нежно потрепал её по вылощенной морде: «Ну что, милая, застоялась? Ничего, щас запрягу и поедем!» Услышав ободряющее обещание своего хозяина, соскучившаяся по резвому бегу кобылка ласково фыркнула в ответ и в нетерпении стукнула об пол копытом.

  Перед тем как усесться в повозку, Никита Андреевич ещё раз оглянулся на единственное горящее в доме и за ночь разрисованное морозом окно, но не сумел в него увидеть, как жена на прощанье робко и неловко, будто в первый раз, стеснительно махнула ему вслед и незаметно, благословляя, перекрестила. Кириллов несильно тронул поводья, повелевая лошадке ехать.

  Проводив мужа, Татьяна подбросила в печь поленцев и принялась за свои обычные, ежедневные бабские дела. Бесшумно и мягко передвигаясь по тёплому ухоженному дому, она думала о том, как повезло ей с супругом: какой он у неё хозяйственный и заботливый, какие от него родились красивые и умные дети. Она поставила на стол закипевший самовар и пошла звать детей к завтраку.

— Как вкусно всё, маменька, благодарствую! – выгребая из миски остатки каши, произнёс Алёша. – Счастливые мы, что у нас отец с матерью есть, а вот у Дениса…

Парень глубоко вздохнул и замолчал, не окончив начатую фразу.

— А что ему-то, Денису?! – непонимающе хмыкнул Кузьма, брат-близнец Алексея. – Сам уж взрослый мужик, на кой ему мамка?!

— Матушка, сынок, — тихо вмешалась в сыновний разговор Татьяна, — любому нужна, хоть стар он, хоть млад. А Дениса и впрямь жалко, сирота! А парень какой славный! Вот бы нашим девчатам такого мужа!

  Наталья и Пелагея незаметно переглянулись между собой и, потупив взоры, слегка порозовели.

***** 

  Денис Широков оббил от снега поношенные валенки и вошёл в сенцы. Сняв заскорузлые рукавицы, он засунул их в карман кургузенького тулупа и подышал на свои покрасневшие пальцы, которые успели застыть от работы на утреннем морозе. Хоть парень и замёрз, но ему очень не хотелось заходить в тёплую, протопленную избу, в которой изо всех углов и щелей тянуло могильным холодом.

  Денис был круглым сиротой, и сколько себя помнил – жил без родителей, когда те померли – одному Богу известно. Других родных у него не было и поэтому вырастили паренька всей деревней. Но больше жил он у одинокой, как и он сам, тётки Аксиньи, жили небогато, но ладно. Денис много работал, управлялся с нехитрым хозяйством проворно, а тётка кормила и, как могла, ухаживала за сиротинушкой. Но вот уже лет пять, как и её не стало, а в наследство парню остался полуразвалившийся домишко, который он тут же принялся доводить до ума, поскольку раньше хозяйка ничего менять не велела. А так как годков Денису было уже немало, надумал он жениться, а для этого в первую очередь нужно было хорошую избу, чтобы было куда молодую хозяйку привести. Зарабатывал парень тем, что батрачил на чужих людей. А люди, как известно всё разные: есть душевные, а есть и такие, как Жилинов Федот, зажиточный полуслепой дед, алчный, до безумия скупой, старикашка, у которого он только что чистил от снега двор.

  Федот был вдовцом уже лет пять, и прислуживала ему крепкая молодая девка Авдотья, хлопотавшая сейчас по дому. Она лебёдушкой скользила по горнице в долгополой юбке, ухаживая за старым хозяином. Щёки её раскраснелись от горячей печи и нехитрой работы.  

  Шумно допив чай, старик, кряхтя поднялся из-за стола, и велел ей подать кипятка и Денису. Девица кивнула и, озорно улыбнувшись парню, прищурясь, поглядела на него синими, как васильки, очами. Несмотря на свой нелепый, до пят, сарафан и повязанный по самые брови платок, она была удивительно хороша собой и, зная это, умело пользовалась сим фактом. Денис бросил на неё быстрый взгляд и тут же потупил его. Авдотья полила парню на руки воды и подала чистый домотканый рушник.

— Киселёк молочный сварила, будешь, Денечка? Поешь! – приглушив голос, чтобы не услышал хозяин, в самое ухо работнику шепнула молодуха.

И тут же, пока не видит дед, бесшумно метнулась к печи.

  Дуняшка, как все её называли, поднесла Денису угощение, а сама украдкой и с лёгкой усмешкой поглядывала на парня. Парень же всё время старался избегать дерзкого взгляда Авдотьи. А она не понимала. Чем она не хороша? Какого рожна надо этому Дениске? Дуня знала, что нравится многим ребятам, но ей нужен был только он, её Денис!

*****  

  Между тем, прошла зима, промчалась весна и наступила особая пора – пора, наполненная ярким буйством цветущих лугов, ароматами зелёных лощин и радостями жарких летних дней.

  Ранним утром, едва рассеялся туман, Денис шёл по мягко стелющейся изумрудной траве и с удовольствием прислушивался к просыпающимся голосам природы. Лучи солнца лились сквозь густую крону деревьев, нежно лаская макушку парня. Он шёл к своему дому.

  Ближе к полудню, когда жара достигла пика, появился Тихон – закадычный друг Дениса.

— Ох и пекло нонче, Денька! Здоро́во! – весело воскликнул приятель, снимая картуз и отирая рукавом со лба пот.

— Так ты бы не спал до обеда, а пораньше пришёл, так и не запарился б, — недовольно ответил Денис.

Но друг начал оправдываться и уверять, что он давным-давно встал, да только батька надавал дел, что вырваться было невмочь.

  А солнце уже нещадно грело, так и хотелось спрятаться где-нибудь в тени. Было душно и тихо. Мертвенное молчание лишь нарушало редкое жужжание назойливых насекомых, да еле слышные возгласы занятых повседневными делами людей.

Денис наслаждался ароматом свежескошенной травы, запахом цветов, доносившимся с полей, и думал о том, что лето промчится очень быстро, а у него ещё уйма работы с ремонтом дома.

  Из-за покосившейся изгороди раздался визгливый крик соседки Клавдии, вырывая Дениса из его думок. Тётка громко отчитывала своего сынишку за то, что тот, не спросясь, убежал купаться. Мальчишка, только что прибежавший с речки, где он вместе с остальными сорванцами устраивал весёлые, беззаботные игры и заплывы, сейчас громко выл от мамкиных оплеух и воплей.

— Вот же вздорная баба!  — оторвавшись на миг от плотницкой работы, воскликнул Тихон и посмотрел на друга. – Такую тишину нарушила. Не приведи Господь такую жёнку, да День?

  Денис, вырвавшись из полона умиротворения, выразительно посмотрел на товарища и поинтересовался, а какую бы жену хотел тот. Друг признался, что ему очень нравится Авдотья, но она совсем не обращает на него внимания. Широков про себя хмыкнул, но промолчал, вспомнив многозначительные взгляды Федотовой прислуги.

***** 

Лера была настолько увлечена бабушкиным рассказом, что даже не заметила, как та замолчала. Внучка погрузилась в мир деревенского лета. Она чувствовала живость природы того, давнего, времени; думала о людях, живших тогда. Лера сама ощутила себя частью тех тёплых светлых дней, и от этого ей было очень легко и радостно на душе. Девочке начинало казаться, что наступил вечер, и деревня, словно потихоньку стала оживать: Лера слышала стрекот кузнечиков, тягучее мычание и размеренное цоканье копыт коров, которых гнали домой с пастбища; видела потрясающе ровный закат, окрасивший всё небо в сиреневые, красные, розовые и золотые цвета. Все склоны, дорожки – всё было озарено этим волшебным сиянием. Девочка даже слышала, как разговаривали между собой деревенские жители – их смех и усталые вздохи. Она подумала, что как, наверное, там было красиво и незабываемо ночью: голоса птиц, шум леса, плеск речных волн… И, конечно же, звёзды! Ведь они, наверняка, восторгали своей красой: яркие, манящие, во все времена, безудержно влекущие к себе людей!

  Лера тоже невольно вздохнула и внимательно посмотрела на бабушку. Пелагея Никитична оторвала взгляд от зимнего пейзажа и подслеповато глянула на внучку.

— Что, милая, так тяжко-то?

— Бабушк, а дальше? – потребовала продолжения рассказа девочка. – Дедушка увидел тебя, влюбился и замуж позвал?

— Замуж позвал? – эхом отозвалась бабушка. – Как они дом с Тихоном-то отстроили, так и решились к отцу мому сватов засылать, но не ко мне, а к Наталье, сестре моей. Меня-то он и вовсе не знал, да и Наташку так… Гулять не гулял, кады ему было? Батрачил бедняга всё! Но прийти пришли. Наталья знала, но особо рада не была – ей Фролка нравился. Ну вот, пришли сваты, а мы стол накрывали, я, значится, матери помогаю. И только Тишка собрался имя нареченной назвать, как Денис останавливает его и говорит: «Пелагея». Все так и обомлели. И я тоже. Кто ж знал, что он такое удумает…

— А дальше? – нетерпеливо выпалила Лера.

— Что ты всё? Дальше да дальше, — рассеянно проговорила старушка, — а дальше обвенчались.

Она ненадолго задумалась, опомнилась, потому что внучка задала очередной вопрос по поводу того, как же отреагировала её сестра.

  Пелагея Никитична вспомнила, что Наталья тоже вскоре вышла замуж по любви за своего Фрола, а красавица Авдотья, отказав Тихону, связала свою судьбу с любимым парнем, который потом спился – он и смолоду ни одного веселья, ни одной гулянки пропускал. «Точное гаданье-то было, — подумала она, — ведь ей бутылки привиделись, а товарке её – голышики, она и родила человек десять ребят-то».

— А Тихон? – тихо предложила продолжить повествование внучка.

— Он тоже девку хорошую взял, не то, что Дунька. И жили хорошо, ладно, как и мы с Денисом, в любви, — грустно ответила бабушка.

— А какой он был Денис, расскажи, — попросила Лера.

— Хороший, вот как папа твой. Заботливый, меня чуть не на руках носил, пылинки с меня сдувал, работу тяжёлую не давал делать – всё сам: и в огороде, и во дворе… Говорил, что мне по дому, да с ребятами забот хватает. Вот ведь как бывает, смолоду счастье, а потом словно сглазили, — Пелагея Никитична вздохнула, — как в воду канул милый мой. А тут война ещё: и жгли нас, и стреляли, и вешали… Есть нечего, крыши нет, с неба льёт, заткнёшь, как сможешь, по-бабски – и то хорошо. А вот ещё вспомнила, спрашиваешь, какой дед был. Честный очень! Батрачил же на этого куркуля Федота, а тот ведь, как крот, слепой был. Красная армия как пришла – так он тикать удумал, а как же драпать, не с пустыми же руками? А он, оказывается, как революция началась, в землю кубышку припрятал с богатством своим: там и монеты царские, и золото, и каменья драгоценные. И велел он Денису выкопать горшок этот. Так Денюшка взял лопату и пошёл, куда сквалыга этот показал. И не ошибся слепец – шагами всё вымерял. А Денис нашёл тайник и отдал, а Жилин от жадности трясётся весь, шипит: «Не украл ли ты чего себе?»

  Потом Тишка Дениса спрашивал, неужели и впрямь не заныкал хоть мелочишку какую, дед всё равно слепой был, в карман положил бы, тот и не заметил бы. А тот удивился, что как же можно чужое взять. Вот так-то милая. А потом пропал он на войне – ни слуху ни духу, и только потом, через много лет, похоронка пришла. А я, хоть и сватались ко мне (и мужуки хорошие были, славные), не могла его забыть и предать память его не могла, поэтому решила, что лучше Денюшки мово никого не будет, да и отца ро́дного ребятам нашим никто не сможет заменить.

— Счастливая ты бабушка, ведь у тебя настоящая любовь была, такая…

Девочка на минуту задумалась, а бабушка внимательно посмотрела на неё, улыбнулась и тихонько добавила: «Такая, что и не вылюбить её до дна» …

Осенние мотивы

Запах осени, как и весны,
Примечателен, хоть и другой он,
Отчего мы в него влюблены
И в укромные парков покои?

Чуть пожухлая зелень травы
Прошуршит нам интимно и сладко,
Отчего мы в тебя влюблены,
Златовласых печалей загадка?

Отчего душу трогает грусть,
Увядание пламенных листьев?
Не торопится холод к нам пусть,
Не тревожат унылые мысли.
 
Не спешит пусть занудливый дождь
Поливать у домов тротуары,
Серебро не меняют на грош,
Бодрость жизни на тихую старость,

На преклонный, спокойный уют,
На тепло в мягком, замшевом кресле,
Эти дни, как и всё, пусть пройдут,
Но оставят след тёплый на сердце.

***

Уныло дождь стучит по одиноким крышам.
Склонившись над кроваткой, я укрываю дочь.
Мелодию небес с малышкой моей слышим,
Поёт нам колыбельную. В городе – ночь.

Погашен в окнах свет, лишь моему не спится.
Звонок, разрезав тишину, сказал, что ты идёшь.
И улыбнувшись мило, я распахну ресницы,
Спешу к тебе навстречу. В городе – дождь!

Из темноты шагнёшь, протянешь ко мне руки.
По комнате метнётся взволнованная просинь.
Своей щекой, коснувшись, прогонишь боль разлуки,
В глаза мои посмотришь. В городе – осень!

Полночный свет луны бросает в окна тень,
Сквозняк меж нами и общенья голод,
С рассветом вновь наступит новый день.
Непонимание растёт. В городе – холод!

В прозрачном воздухе, кружась, упали листья.
И уж рукой подать до следующей зимы.
Раздался голос твой, как одинокий выстрел.
И будущего нет. В городе – мы!


Рубцовская осень

Я люблю Вологодские ночи
И прогулки при сонной луне,
Дни, что стали однажды короче,
Те стихи, что читаешь ты мне.

В них Рубцовские строчки про осень,
Про мороз и про пристальный взгляд,
Русский Север, что дорог мне очень,
Неба синь, что люблю без огляд.

Палисада резного ажуры,
Раскалённые крыши в июль,
Крепкий чай под большим абажуром,
Ветерок, колыхающий тюль.

Всё родно, по-сердечному мило: 
Каждый домик, тропинка, река…
Здесь безумно бываю счастливой!
Нет милей и родней городка!


***

Грусть стучится в окошко упрямо,
Не желая меня покидать,
Словно в юности строгая мама,
Не дающая поздно гулять.

Оставляет меня в одиночку,
Говоря, что моё уж прошло,
Есть у сына семья и у дочки,
Ну, а дождик всё бьётся в стекло.

Слёзы выплакав, осень примерю,
Вёсны с летом, увы, далеко,
Промелькнула мечта, как потеря,
И от этого так нелегко.

Вздох колышет прозрачный листочек,
Небо синью обрадует взгляд,
Только в жизни над «I» нету точек,
Как дороги в ней нету назад.

Буреломы, овраги, преграды,
Ох, устала уже от борьбы,
И хочу долгожданной награды
Заплутавшей в проулках судьбы.

***

Жёлтая берёза, красная осина.
Увяданье лета грустно и красиво.
Зайчик пробегает золотой по веткам,
Исчезая в полдень сказкой незаметной.

Туча распахнула крылья, словно птица.
Дождь, срывая листья, бойко веселится.
Ветер собирает паутинки в поле,
Резвый и счастливый, сентябрём довольный.

У реки прохлада дарит запах мяты,
Замирает сердце сладко и приятно.
Радуется солнце тихо и печально,
Зажигая в небе огонёк прощальный.

Журавли скучают перелётным клином,
Оглашая рощу песней негасимой.
Время расставанья с тёплыми деньками.
Тень в лесу душистом радует грибами.

Синие туманы засыпают в чаще.
По траве засохшей жук скользит блестящий.
Строгие сороки раскричались дерзко.
Осень примеряет платьице невесты.


***

Жёлтые пряди в зелёной причёске,
Как седина на преклонных висках,
Осень у жизни, сникли берёзки,
Смолк поцелуй на печальных губах.

Мудрость несут утомлённые руки,
Взгляд чуть уставший, ласкает любя,
В парке застыли прощальные звуки,
Лето, как детство, в ушедших краях.

Небо свинцовей, колышется ветер,
Лёгкой хитринкой лучатся глаза,
Только всё чаще в холодном рассвете
В их уголках замерзает слеза.

Синий туман проплывает по крышам,
Город, уснувший в безмолвной поре,
Даль горизонта торопится выше,
Медленный кружит листок в сентябре.

Скоро ворвётся огонь листопада,
Снежной метелью зима заметёт,
Счастье – дождаться весеннего сада
И растопить неустойчивый лёд.

***

Забытое утро, как старенький зонт,
В углу этой тесной прихожей.
С густых облаков веселящий озон
Глотает спешащий прохожий.

Промокшие волосы, выцветший плащ,
Ладони прижались в карманах,
Но это лишь всё – полоса неудач,
Как небо, ботинки пусть рваны.

Плевать на огромную в брюках дыру
И фуги пустого желудка,
Финансы, поющие песнь поутру,
Не тронут больного рассудка. 

Гораздо важней романтический взгляд,
Твоё колдовство, леди осень,
Сознанье не видит дороги назад,
Попавши в сияния просинь.

Отдавшись безумству разящей грозы,
Страстям уносящего ливня,
Не чувствуешь на сердце сжавшей лозы,
Жизнь видится дивно красивой.

Дело прошлое

  Павлик открыл глаза и прямо перед собой увидел знакомый белёный потолок. В не задёрнутое старенькими ситцевыми, в весёленький цветочек, занавесками окно заглядывало раннее деревенское утро. Мутно-серое тягучее небо, напоминавшее отвратительный молочный кисель, который частенько варила и любила бабушка, пытаясь приучить к нему и внука, медленно заполнялось белоснежными облаками. Это немного скрашивало неприглядный пейзаж и было похоже на отстиранные кипенно-белые простыни, повешенные на верёвку и трепещущие от порыва налетевшего свежего ветра.

  Мальчик окончательно проснулся и удивился своему тяжёлому состоянию, которое было так непривычно для него. Конечно, ведь в его прекрасном беззаботном возрасте всё всегда хорошо, и беды, как правило, приходят крайне редко и улетучиваются очень быстро. Но сейчас чувство беспокойство не отступало, и Павлик понял в чём дело – вчера он попрощался с бабушкой. Навсегда! Он понял, что её больше не будет никогда, она ушла безвозвратно. Ушла туда, откуда никто больше не приходит назад. Мальчик вспомнил, как родители, сначала мама, потом папа, а затем оба вместе утешали его, говорили, что она была старенькая, болела, и ей теперь легче; как другая бабушка погладила его по голове, утверждая, что та бабушка на небе и ей там очень хорошо; как дедушка велел ему держаться, потому что мужчины не плачут, а он и не плакал. Павлик держался целый день и даже немного боялся бабушки, которая стала совсем другой. Другой: молчаливой, торжественно красивой, холодной и чужой. Он испугался, когда её закрыли крышкой и страшные мужики принялись заколачивать в неё гвозди, а потом опустили в яму, и люди, наклоняясь и подбирая горсти земли, по очереди, проходя мимо неё начали бросать эти комья вниз. А потом всё закончилось. Образовалась небольшая горка, вкопали деревянный крест с написанными на нём именем его бабушки и датами её рождения и смерти, а между ними стояла коротенькая чёрточка, чёрточка, которая обозначала её длинную и непростую жизнь. Установив на земляном холмике красивые, нарядные венки, положив цветы, все стали уходить. Дома за большим длинным столом люди снова, как и на кладбище, говорили много хороших добрых слов о бабушке, пили, ели, и велели есть Павлику, потому что нужно было «помянуть» её, а он не мог ни есть, ни пить, потому что он и так помнил свою бабушку, помнил и любил, а вот есть не хотел, хотя тут было много всяких вкусностей: блины, конфеты, фрукты, но он всё равно ничего не хотел. Не хотел… без неё… без своей любимой бабушки.

  Мальчик никак не мог понять, как это бабушки больше никогда не будет. Вот прямо сейчас она не войдёт в его комнату и, улыбаясь, радостно заметит, что он уже проснулся, и позовёт его завтракать. По утрам бабушка обычно варила манную кашу, которую Павлик, по правде говоря, недолюбливал, но молча ел, чтобы не обидеть повариху. Иногда бабушка пекла блины – это был настоящий праздник! Вот их мальчик неимоверно любил! Тоненькие, румяные, в дырочку и невероятно вкусные и ароматные! Бабушка смазывала раскалённую сковороду кусочком свиного сала, насаженного на вилку, а потом поварёшкой, или как она называла половником, искусно и красиво наливала на её дно жидкое тесто, и тут же быстро бабушка хватала сковородку и наклоняла её с боку на бок, чтобы тесто разлилось от края и до края. Что это за чудо было наблюдать за бабушкиным искусством. Поджарив блинчик с одной стороны, бабушка быстро переворачивала его кухонной лопаткой на другую сторону, а потом через некоторое время клала на подготовленную заранее тарелку. Сверху каждого блинчика бабушка клала кусочек сливочного масла, который красиво оплывал и таял под действием горячего круга теста.

— А, может быть, он таял от бабушкиных тёплых рук? – думал Павлик, внимательно вглядываясь в чарующее действо.

  Горка дымящихся блинчиков на тарелке росла, но бабушка не заставляла внука терпеть, пока не закончится тесто.

— Ну что, голубчик мой, бери, пробуй мою стряпню, — сама тоже разрумяненная от горячей плиты, улыбалась бабушка и кивала на стол, на котором уже стояла плошка со сметаной и растопленным маслом, — кушай-кушай, родимый мой, а то вон какой худенькай!

  Павлик прислушался – среди нависшей над осиротевшим домом тишины стали просыпаться звуки, и мальчику понемногу начало становиться легче. Легче, потому что он переставал быть один. Один в памяти с той другой бабушкой, другой… А ведь он на самом деле помнил её не другую, а ту, родную и живую. Ту, которая любила его, казалось, больше всех остальных детей и внуков.

— Воробушек мой ненаглядный, — говорила она, когда Павлик болел, трогала тёплыми мягкими губами его горячий лоб, гладила родной ладонью по мягким волосам, ссаживала его со своих колен и велела ложиться в приготовленную уже «постелю», а сама шла в кухню и несла оттуда или горячее молоко с мёдом или чай с малиной, и то, и другое мальчик терпеть не мог, но пил, изредка капризничая и вставляя недовольное «не хочу».

— Ну вот, опять не хочу, — несмело укоряла она своего любимца, — а болеть хочешь? Не надо болеть. Вон все ребяты ваши во дворе: кто на салазках, кто на лыжах, кто на коньках, а ты тут в жару мечешься! А без тебя и в хоккей ваш небось уже проиграли… И крепость хорошо не построили. Хоть, если бы тот раз не лепили эту крепость, ты и не заболел бы, а то пришёл весь в снегу!

  В комнату, тихонько скрипнув, словно всплакнув, приоткрылась дверь, и вошла мама.

— Павлушенька, сыночек, ты уже проснулся? – женщина присела на краешек кровати сына и, проведя нежной ладонью по его голове, поцеловала. – Как ты себя чувствуешь? Может после завтрака погулять пойдёшь?

Но тот отрицательно помотал головой. Сейчас ему совершенно не хотелось идти гулять. Павлик вспомнил, как они гуляли с бабушкой. Он частенько звал её зайти в магазин, надеясь на подарок, но она отвечала, что не любит просто так, без денег, ходить по магазинам, вот как только получит «пензию», и тогда они пойдут. Пенсия у бабушки была маленькая, колхозная.

— Нам денег в деревне не платили, — говорила она, — работали за палочки.

— Какие палочки? – не понял тогда внук.

— Трудодни отмечали в тетрадке, — улыбнулась бабушка, — пачпортов на руки не давали, чтоб из деревни не убежали. А молодёжь после учёбы или армии и не возвращалась обратно, в городах жить оставались, так и стали пропадать деревни, без рук хозяйских. Я-то тоже хотела, чтоб мои ребяты жили хорошо, тоже в город их отправила.

Пока ждали бабушкину пенсию, ограничивались мороженым. Она брала эмалированную кружечку, чтобы внук не обкапался лакомством, садились на скамеечку и наслаждались общением между собой и холодным десертом. Сама бабушка его не очень любила и говорила, что ей «не хоцца», но иногда под напором Павлика пробовала и хвалила, что «дюже вкусна́». Но как только она получала пенсию – они шли в универмаг. Там бабушка велела выбирать любую игрушку, какая ему только понравится – в основном это были машинки, реже оружие.

Вспомнив то светлое время, мальчик тяжело вздохнул. Мама внимательно посмотрела на сына и через силу, с трудом, улыбнулась. Павлик приподнялся и, прильнув к ней всем телом, обнял её за шею. Он, как и все дети, очень любил свою маму, любил наравне с бабушкой, которой теперь больше нет.

  Родители Павлика были из абсолютно разных семей: мама была дочерью высокопоставленного начальника, авиаконструктора, большого человека во всех смыслах этого слова. Мама – старшая его дочь, в отличие от отца, была невысокая, щупленькая. Отличалась спокойным, рассудительным нравом, никого не осуждала и старалась со всеми жить в мире. Её младшая сестра росла избалованной, ни в чём не знавшей отказа особой, любимицей своей матери. Бабушка по линии мамы обожала младшенькую, скрывала от отца все её неблаговидные поступки и выставляла напоказ все её достижения и достоинства. Сама бабушка была ещё довольно молодой женщиной и не очень погружалась в заботы о внуке, считая, что она ещё молода для того, чтобы ставить на себе крест, как на женщине. Но совсем недавно её «егоза», как она частенько называла младшую вышла замуж и родила девочку, воспитание и уход за которой сразу же легли на плечи бабушки, чему она тут же стала несказанно рада. Она обожала внучку, как, впрочем, и дед, который сказал Павлику, что он больше заботится об Инночке не потому, что не любит внука, а потому что тот будущий мужчина и должен уметь постоять не только за себя, но и за женщину. Сам дед был очень заботливым мужем, ухаживал за своей женой, дарил ей шубы, подарки, возил на курорты. Но и маленького внука он тоже не обделял вниманием: брал с собой на футбольные матчи, на рыбалку, на демонстрацию, ездил с ним на дачу. Мальчик очень любил дедушку и время, проведённое вместе с ним.

  Семья отца Павлика деликатно относилась к своему зятю и его родственникам, но не более того. Тёща нет-нет, но не забывала напомнить мужу своей старшей дочери, кем он стал благодаря им и какое место в жизни занял, благодаря своему тестю. Папа молча проглатывал обиду, но иногда она всё же вырывалась из него, и тогда он высказывал жене, что её родители никак не могут смириться с его крестьянским происхождением. Та была крайне недовольна и просила не трогать её родителей, Павлику тоже не нравились эти разборки, а бабушка, если была свидетельницей этих сцен, всегда говорила сыну: «Будя, Андрюшка, дело прошлое! Дай Бог у вас между собой всё хорошо и ладно». От такого спокойного общения со стороны мамы и бабушки, двух самых дорогих ему женщин, мальчик рос спокойным и уверенным, что всё всегда будет хорошо. И вот не стало её, одной из самых дорогих ему женщин, и его покой и уверенность во всегда благополучном исходе пошатнулись.

  Павлик снова посмотрел в окно, и снова в его памяти всплыла она, бабушка. Вот они вдвоём сидят дома в ожидании родителей, которые должны скоро вернуться с работы. В комнате включён телевизор, на экране которого идёт фильм о войне. Бабушка сидит перед ним на стуле и негромко говорит: «Ох и страшная война была, Павлуша, не приведи Господь! Сколько народу погибло! И дедушка твой, Денис мой, голову там сложил». Мальчик внимательно слушает её и смотрит в её наполненные грустью и трагизмом глаза, потом переводит взгляд на её руки. Он никогда не забудет эти руки: натруженные, в выпуклых, изогнутых синих дорожках вен, мизинец и безымянный палец правой кисти были согнуты, Павлик узнал и запомнил, что это от болезни, которая называется контрактурой. Ещё он помнил, что у неё болели ноги, потому что они мёрзли даже летом, и бабушка надевала штаны с начёсом и тёплые сапоги.

— Бабушка, — спрашивал её Павлик, — а расскажи что-нибудь про войну. Ты и танки видела?

— Танков не видала, — призналась она, — но как фашисты дома жгли, церкви разоряли, ни Бога ни чёрта не боялись, ни стариков, ни детей не щадили, ироды. Когда иконы порастащили, пожгли, мы всем миром помогали, а поп у нас хороший был. Всё говорил, чтобы бабы от себя последнее не отрывали, лучше детям отдавали. А ещё говорил, что не то главное, чтобы в церкви поклоны отбивать, а главное жить по совести и в душе в Бога верить.

— Дедушка воевал, да? – не умолкал внук, не увлекаясь повествованием о церкви.

— А как же, милок! С первого дня добровольцем пошёл, хоть не молоденький уже был, финскую прошёл. А я одна с ребятами осталась. Трудно было, кормить нечем, крыша дырявая, вся вода сверху в доме. Бабы все, и я с ними целыми днями работали, то на ферме, то в поле, а толку… С того же поля и колоска не возьмёшь – сразу под суд, а то и под расстрел. Да что там? Мы сами всем что было фронту помогали: и одёжей, и продуктами, что выращивали – лишь бы война эта проклятущая быстрее закончилась, и мужики наши домой вернулись. Вот так-то… А ещё Денис хотел, чтобы ребяты наши выучились, грамотными стали, образованными, сами-то мы безграмотные. Он батрачил всю жизнь, сиротинушка, а я… хоть и не бедствовали особо, отец любил меня дюже, да и мать, но как-то не пришлось выучиться, работать рано пришлось. Да что там, наверно, если б дюже хотела – выучилась бы. Тады-то всё богачи учились, при царях тяжело было, самый лучший царь – Ленин был.

— Нет, бабушка, Ленин не царь, он вождь мирового пролетариата, — поправил её Павлик.

— Вот видишь, вумненький какой ты растёшь, — похвалила она и погладила его тёплой ладонью, — учись, и в школе, и в институте потом, а то мои-то тоже не хотели. Дядька-то твой хоть техникум кончил, а отец не захотел. Ох и неусидчивый Андрюшка был. Бывалоча придёт учительница и жалуется на него, что школу прогуливает. А что я сделаю, сама ни читать, ни писать не умею, ни одного класса сама не кончила, начну ему объяснять, что буква «З» на бараньи рога похожа, а он смеётся.

— Бабушка, а хочешь я тебя читать научу, я умею уже, — сказал ей тогда Павлик, — и писать научу, и считать…

— Считать я, слава Богу, умею, а вот у нас дурочка одна в деревне жила, выдали её замуж, по хозяйству она умела управляться, а так больше ничего не понимала. Наряжаться любила, так вот муж обманывал её, как только мог: понакупит ей безделушек всяких, стекляшек, а она и рада стараться, довольна, нахваливает его всем. Говорит, какой он хороший, денег много приносит. Показывает нам рубль и говорит, что взял он у неё одну денежку, а вместо неё много дал, и высыпает на подол целую кучу медяков. Вот такие ещё бывают люди, милок.

— Павлик, — снова окликнула его мама, вырвав из тягучего плена воспоминаний. – Как ты, мой мальчик? Грустишь?

Сын молча кивнул и горько, навзрыд расплакался.

— Ну-ну, тише, тише, — принялась успокаивать его мать.

  В эту минуту приоткрылась дверь и вошёл по-утреннему бодрый, гладко выбритый отец и велел идти завтракать. Там уже всё было накрыто и мужчины снова собрались помянуть усопшую.

— Давай, малец, налетай на пышки, вон какие тётка напекла, как ты любишь, с насечками, — громогласно говорил Сергей, старший брат Павликова отца, но откусив небольшой кусочек ещё горячей выпечки, с сожалением и укором в сторону своей жены, хлопотавшей у печки, произнёс, — нет, до материных тебе далеко! Помнишь, Андрюха, какие мамушка наша пекла? Язык проглотишь!

Он снова взглянул на Павлика: «Ты ешь, малец, эти тоже хороши!»

  Женщины пили чай, мужчины – водку, и все вспоминали бабушку.

— А Павлуха-то у вас в нашу породу пошёл, вылитый ты, Андрюх! – восторженно произнёс Сергей и добавил. – Не то, что я… Не в мать, не в отца, а в проезжего молодца.

Он ухмыльнулся.

— Снова завёл свою бадягу, — возмутилась его жена, но тот недовольно зыркнул в её сторону, и она замолчала.

  А Павлик вспомнил, как стал свидетелем одного странного разговора, когда дядя Серёжа, вот так же странно усмехаясь, пытался разговорить бабушку в чём-то сознаться. Он говорил, что его брат похож на отца, а он совсем нет, и вообще ни на кого он не похож из родных, и что он тёмный, когда все в семье светлые. Потом он начал обвинять мать, что, наверное, поэтому отец его не любил так, как Андрея, потому что настоящий его отец – какой-то дед Фёдор.

— Будя тебе молоть-то, Серёжка, выпил лишнее, а теперь мелешь, что ни попадя, меня, матерь свою, позоришь. И вообще, вспомнил, кады это было-то: детство, отец? При царе Горохе? Что ты хочешь таперича? Дело прошлое, — грустно ответила ему тогда бабушка.

  Павлик попросил разрешение встать из-за стола, хотя все настойчиво просили его ещё немного чего-нибудь поесть, и только мама, поняв его состояние, позволила ему уйти. Он поблагодарил её и тихонько отправился в бабушкину комнату, чувство тяжёлой утраты сейчас у него смешалось с жестокой ненавистью, ненавистью к дяде Серёже, и даже недовольством папиным поведением, который тоже иногда в редких ссорах со своей матерью возмущённо ворчал на неё: «Хорош налом!»

  А ночью мальчику приснилась бабушка, она внимательно смотрела на него с неба, но только не сидя на облачке, как обещали многие, и тихо улыбалась только ему, ему одному.

— Ты не переживай обо мне, Павлушенька, не убивайся и не плачь, — услышал он её мягкий и привычно добрый голос, — мне тут дюже хорошо. Я всегда буду с тобой, буду рядом, всегда буду любить и охранять тебя. А на дураков разных ты не серчай. Пусть мелют, ведь мы-то с тобой знаем, что это дело прошлое!